Творческое воображение то и дело получает новую пищу. Вот автор «Путешествия в Арзрум» пробуждается утром в селении Гумры: «Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. “Что за гора?” – спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: “Это Арарат”. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни – и врана и голубицу, излетающих, символы казни и примирения…»
На самом деле из Гумров виден Арагац (он же Алагез). То ли казак оговорился, то ли Пушкин ослышался. Но «действие звуков» – реально.
Чувство границы… Это, быть может, самое сильное переживание Пушкина во время путешествия. О побеге из России помышлял он и в Одессе, и в Михайловском. Для ссыльного заграница была отдаленной мечтой. А тут она предстает физической реальностью: «Перед нами блистала речка, через которую должны мы были переправиться. “Вот и Арпачай”, – сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я всё еще находился в России».
«Увидеть чуждые страны» поэту так и не доведется.
В Карсе Пушкин после долгого перерыва встречается с Николаем Раевским. Тот был три года назад арестован за связи с декабристами, но вскоре освобожден. Недавно дослужился до генерал-майора (в сентябре 1829 года его отстранят от службы за контакты с декабристами, на этот раз ссыльными).
У Раевского адъютантами служат Лев Пушкин и Михаил Юзефович, с которым поэт знакомится, придя навестить брата. Подходящая компания для того, чтобы почитать вслух «Годунова», поделиться планами завершения «Онегина». Когда Пушкин хочет подарить Юзефовичу на день рождения чистовой автограф «Кавказского пленника», генерал Раевский отнимает у адъютанта рукопись, мотивируя это тем, что именно ему посвящена поэма. Юзефовичу приходится довольствоваться автографом стихотворения «К морю».
Пушкин захватил с собой в путешествие Шекспира в оригинале. Читает брату и его другу отдельные сцены и тут же переводит. Произношение его кажется Юзефовичу, некогда учившему этот язык, странным. На следующий день он зазывает для «экспертизы» своего родственника Чернышева, свободно владеющего английским. Тот смеется, услышав пушкинское чтение, да и сам поэт хохочет, объясняя: английский язык он освоил самоучкой, не имея представления о произношении. Зато понимание языка и качество перевода у Пушкина «эксперт» находит безупречным.
Поэта представляют генерал-фельдмаршалу Паскевичу, графу Эриванскому, командующему отдельным Кавказским корпусом. Тот встречает гостя ласково.
Здесь Пушкин находит товарища по Лицею Владимира Вольховского, младшего брата Ивана Пущина – Михаила, тоже декабриста, разжалованного по суду в рядовые, а теперь дослужившегося до поручика.
Четырнадцатого июня происходит перестрелка с турками. Пушкин садится на лошадь и скачет к аванпостам. Хватает пику убитого казака и рвется в бой. Раевский посылает майора Семичева унять «новобранца-поэта». Но стихотворение «Делибаш» по свежим впечатлениям написано. И рисунок Пушкина останется: там он на коне, в бурке, в круглой шляпе и с пикой в руке.
Не раз доводится Пушкину наблюдать «жаркое дело». 19 июня он по поручению Раевского везет Паскевичу донесение «о совершенном поражении неприятеля». 25 июня объявляется поход на Арзрум, а через два дня, как потом напишет Пушкин, «русское знамя развилось над арзрумской цитаделью».
Пушкин покидает Арзрум 19 июля (по другим данным, 21-го). О своем прощании с Паскевичем он напишет потом: «Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию… Граф подарил мне на память турецкую саблю. ‹…› В тот же день я оставил Арзрум». При этом присутствовал Вольховский, с его слов будет передана иная версия: Паскевич, уставший от безрассудного поведения поэта и не нашедший с ним общего языка, настоял на отъезде, говоря, что жизнь Пушкина «дорога для России».
