Александрийский квартет полностью

Еще один системный источник заимствования – «По направлению к Свану» Марселя Пруста. Конечно, отсылки к Прусту щедро рассыпаны по всем четырем романам «Квартета». Так, рассказанная Персуорденом история о мираже, встреченном по дороге морем к Александрии («Часом позже появился настоящий город, поначалу далекий и туманный, но постепенно и он дорос до размеров миража») четко переадресует читателя к одному из основных принципов построения пространства у Пруста, где все основные смыслы, сопряженные с тем или иным местом, гнездятся прежде всего в царстве воображаемого, rêve, а бытование этого же места в трехмерной реальности обладает разве что возможностью время от времени дорастать до размеров миража. Башня комбрейской колокольни, которая становится видна из поезда за некоторое время до того, как поворот железной дороги откроет взгляду подъезжающих сам Комбре – то есть, собственно, волшебный мир детских грез – есть прямое тому свидетельство, как и не состоявшаяся поездка Марселя во Флоренцию. А уже в «Клеа» Дарли припомнит фразу, сказанную Бальтазаром в ситуации, описанной еще в первом романе: «Мы только-то и можем воплощать, наделять материальной формой пригрезившиеся нам картинки». И скажет ее Бальтазар, ползая по александрийской мостовой, «обшаривая пальцами щели меж камней в поисках ключика от часов, имя которым – Время». Более очевидной отсылки к «Поискам утраченного времени» можно было и не придумывать.

Нессим, который спрашивает у Жюстин, было ли когда-то между ней и Бальтазаром что-то большее, чем дружба, прямо повторяет Свана, обратившегося с тем же вопросом (и с теми же гомосексуальными подтекстами) к Жюстин. Сван же произносит фразу, обращенную к самому себе («Прекрасно! Я становлюсь неврастеником!»), которая будет буквально повторена Нессимом. И так далее. Но нас в данном случае интересует то обстоятельство, что большая часть такого рода совпадений отсылает ко вполне конкретной части прустовского романа – к «Любови Свана», которая отличается от всего остального текста ровно тем же набором характеристик, что и «Маунтолив» – от остальных трех романов «Квартета». У Пруста эта перемена – повествование от третьего лица, невесть откуда взявшаяся тотальная информированность повествователя о внутренних обстоятельствах протагониста, резкое переключение на принципиально иную сумму обстоятельств и т. д. – объясняется ближе к концу главы, в одном из совершенно неожиданных и совершенно фантасмагорических сновидений Свана. Там Сван беседует с незнакомым юношей в феске (!!! – не в этого ли юношу по недомыслию превратится Маунтолив в конце книги?), пытаясь утешить его по случаю краха его же собственной, свановой любви. А всеведущий комментатор объясняет за кадром: «Так Сван говорил сам с собой, потому что юноша, которого вначале он не мог узнать, был тоже Сван; подобно иным романистам, он распределил свою личность между двумя героями: между тем, кому это снилось, и юношей в феске, которого он видел во сне»[473]. Даррелловская модель распределения разных испостасей одной и той же субъектности между разными персонажами, восходит именно к этой находке Марселя Пруста – вот только сталкивает между собой этих персонажей он куда активнее и провокативнее, чем Пруст.

Стоит обратить внимание и на упоминаемые в тексте – эдак походя – имена и названия. Персуордену, попавшему на праздник в пустыне, при виде всей тамошней избыточной во всех смыслах слова пышности приходит на память «Ватек» Уильяма Бекфорда. И дело, очевидно, не просто в пышности стиля и восточной готической экзотике этого текста. Сюжет о матери-колдунье, толкающей сына-халифа на всяческие авантюры, и о любовнице, готовой идти за повелителем своим хоть в ад, – ничего не напоминает? Ведь идею о Лейле как «движущей силе» заговора исподволь внушил Маунтоливу именно Персуорден. А если вспомнить, чем кончается «Ватек», да и сравнить случайно с финалом сюжета Нессим / Жюстин в «Клеа» – то-то будет интересно.

Бертон, сэр Ричард Френсис Бертон, тоже является ненавязчивым призраком – не просто так. Другую подобную фигуру, столь логичную в контексте «Маунтолива», придумать трудно. Вот разве что придут еще на ум леди Эстер (персонаж, уже откомментированный в сноске к тексту романа) и Лоренс Аравийский. Путешественник, объехавший весь мир и ставший для викторианской Англии неким символом бесстрашного белого исследователя, рыцаря, естественно, без страха и упрека. Дипломат, бывший консулом не где-нибудь, а в Дамаске. Автор первого полного перевода «Тысячи и одной ночи» на английский язык, заслужившего, как говорят, восторженные отклики арабских ученых. Литератор с густым, псевдоелизаветинским барочным стилем. Авантюрист – первый европеец, проникший в Мекку, и прочая, прочая, прочая.

И прочая, прочая, прочая.

Закончу одним невиннейшим по сути своей вопросом – к чему бы такая эрудированность в тексте, старательно следующем (начать хотя бы со стиля – прочитайте еще раз первую фразу) канонам классического романа воспитания образца XIX века?