Позднее в рецензиях фильм назовут «неожиданным», но ничего неожиданного в нем нет: карикатура – это заострение черт, а черты своих героев Балабанов заострял всегда, просто не каждый раз в комическом ключе. Тем не менее карикатурны были и персонажи его предыдущих картин (снятых и не снятых) – Аслан Гугаев в «Войне», русский пьяница в «Американце», даже девочка Кэт в «Брате».
«Там утрировано все. Плохо, что не поняли люди, что это комедия, – говорил Балабанов в 2009‐м. – У нас нет такой традиции. Я смотрел с народом, народ хохочет в зале, а потом выходит в каком-то недоумении. Все пришли смотреть третьего “Брата”, как я понял потом. И Михалкова обвиняли, что он согласился в таком дерьме сниматься. Он людям объясняет: “Балабанов сделал пародию на себя, свои фильмы”. Он там действительно сыграл смешно».
Герой Михалкова – тезка Сельянова, Сергей Михайлович. Он начинает как провинциальный пахан, а заканчивает охранником Сергея и Саймона, бывших шестерок, а ныне уважаемых законодателей. «Познакомились мы на какой-то вечеринке, – вспоминает Михалков. – Балабанов подошел ко мне, сказал: “Я такой-то такой-то, хотел вам выразить респект и уважуху”. Я сказал, что знаю его картины, очень ценю его и считаю талантливым человеком. Обменялись любезностями – собственно, и все. Потом мы где-то встречались, никаких отношений, дружбы семьями, участия в общих семинарах, обсуждений – ничего этого не было. Потом – череда ужасающих событий, с ним связанных, и с фильмами, и с Сережей Бодровым. Сильно его тряхануло. Потом он позвонил мне, сказал, что у него есть сценарий, прислал мне. Я несколько огорчился и удивился, что он мне предлагает такого банального сериального героя, каким тот был написан. И мы с Балабановым встретились в мосфильмовской гостинице, я сказал: “Неинтересно мне это играть”. Есть актеры, которые в таком практикуются. Не то чтобы я не хотел сыграть мафиозо – просто тот характер, который предлагался, не нес ничего такого, в чем интересно разбираться. Или – что интересно создавать по причине остроты и парадоксальности. Но я видел, что в картине есть некая интонация, которая не похожа на советские подражательные ужастики, триллеры, боевики. Тогда я предложил: давай сыграем просто идиота. Полного идиота. Жесткого, не исключающего, что он может сжечь в камине архитектора, но в остальных параметрах [он идиот] – сын такой же балбес, он сам боится жены. Разговаривает он так – немножко под Михал Сергеича Горбачева: “Мамка заругает”. Мы стали импровизировать разные ситуации, было очень много импровизаций текстовых – импровизация же идет от актера. Мордюкова в “Родне” постоянно импровизировала: “Что ж мне – сидеть на стуле, смерти ждать?”, “Не спи, рыбак, – проспишь путину”. И в данном случае <многое> тоже шло от меня. Когда характер ухватил немножко, это потянуло за собой определенный костюм, грим, его историю, татуировки, а какие татуировки? Как только ты договариваешься о характере и как только ты его хотя бы эскизно показываешь режиссеру и он говорит “да”, тут включаются все остальные компоненты фантазии, правдоподобности, утрирования и так далее. Это вещь, в которой очень много привходящих разносторонних движений при одном условии – когда вы договорились базово, кого вы играете. Что за человек? Может он совершить некий поступок? Нет, не может. А вот этот – может. Если бы он не пошел на мое предложение, я бы отказался, несмотря на то что мне очень хотелось с ним работать. И Балабанов это принял, а дальше мы пели. Я лично получал удовольствие. Потом мне рассказывали, что группа ужасно нервничала, что я сейчас приеду и буду режиссировать, что полная чушь – я никогда в жизни не вмешиваюсь в режиссуру; просто не снимаюсь у людей, к которым надо вмешиваться. Могу предложить какие-то решения, связанные с моей ролью, но никогда не лезу… И это очень оценил Леша, который сказал: “Михалков – настоящий профессионал, который никогда не лезет”. Мне с ним было очень легко».
Памятный монолог Михалыча про «просак» – тоже импровизация Михалкова: «Это моя старая шутка», – говорит он.
Ни во время съемок, ни после Михалков так и не узнал, что «Жмурки» (как и «Мне не больно») были поставлены по чужому сценарию: «Я не замечал этого. Когда внутри что-то переделывали, это делал он. Я не видел другого соавтора».
