Долго стоять на одном месте было нельзя, во всех ближайших кафе он уже «засветился», а потому оперативник просто пошёл вниз по улице… И вдруг он увидел на противоположной стороне улицы магазин с надписью, названием
Времени было где-то 16.15, то есть минут десять, как нелегалу следовало отойти от этой витрины, где он также через каждый час тщетно и упорно ожидал сотрудника резидентуры, но, очевидно, «Дубравин» уже потерял всякую надежду на то, что кто-то к нему придёт, да и сил, возможно, у него уже не было – кто знает, какой путь проделал он до условленного места встречи?
И дальше – опять рассказ Владислава Николаевича:
«Понимаю, что это он. Подхожу. Он, действительно, в левой руке держит “Der Spiegel” – всё нормально, а вот в правой руке журнал “Stern” держит! Я говорю: “Извините, мы с вами не виделись в Брюсселе?” Он отвечает: “Нет, это было, наверное, в Марселе”. Не тот отзыв!
Вам смешно! А мне надо с ним в контакт вступать, и надо всё-таки убедиться, что это именно он, а не какая-то “подстава”. Всякое же в нашем деле случается. Но я вижу, что он на пределе, сжатый такой, наэлектризованный…
Не знаю почему, но я говорю по-русски: “Жаль!” У него как искры из глаз!
Он тоже по-русски: “Почему жаль?” – “Потому что я в Марселе не был!” – “А где?” – спрашивает он. Тут я не отвечаю на вопрос, но говорю: “Ещё что-то не так!” Он перекладывает “Stern” в левую руку: “Так?” – “Нет, так!” Тогда он говорит: “Да ну вас всех!”
Да, он перепутал. Но любого смертного спросить через десять лет: “Ты помнишь адрес, там дом 122 или 215, где ещё детский магазин?” Нормальный человек такого запомнить не может. А тут, как назло, эти буквы “G” и “R” в одном и том же практически слове! Одна не та буква чуть не сыграла роковую роль! Можно его простить? Нужно!
Потом он успокоился, особенно когда мы приехали в ту соцстрану и расслабились… Но всё-таки он оставался на взводе – и буквально через десять часов мы его отправили самолётом в Москву. В общем, всё получилось нормально».
На прощание «Дубравин» попросил: «Слав, только ты не говори Дроздову, что ты семь раз выходил! А то он меня своими большими руками задушит!»
Руки у Дроздова действительно были большие, с длинными пальцами… И вообще, это, как говорится, «особь статья», о чём даже следует сказать несколько подробнее.
Ещё в то время, когда Юрий Иванович изображал абелевского кузена Юргена Дривса, на его руки обратил внимание Джеймс Донован[153], который почему-то принял сотрудника советской разведки за «типичного восточногерманского полицейского».
«Позднее в своих воспоминаниях адвокат Д. Донован напишет, что у родственника Абеля большие волосатые руки, – рассказал Дроздов в своей уже известной нам книге. – Прочитав это, я долго рассматривал кисти своих рук, но ничего подобного не заметил. Видимо, для устрашения своей общественности он воспользовался приёмом гиперболы»[154]. Подтверждаем, что руки у Юрия Ивановича волосатыми не были – и закрываем тему.
…Судьба между тем накрепко связала «Дубравина» и Владислава Николаевича, которым после этого не раз приходилось встречаться – и «там», как в определённых кругах нередко называют заграницу, и потом, в Москве.
В следующий раз они встретились примерно год или полтора спустя, в какой-то европейской стране. Владислав Николаевич получил телеграмму из Центра с указанием о такой встрече. Он вспоминает: «Это было начало апреля… Тут “Дубравин” был уже немножко другой. Тогда, при первой встрече, он был наэлектризован – не знаю причины, у нас не принято расспрашивать, а во второй раз он был более-менее… Помягче, поспокойнее… Но вообще, “там” люди наши, как мне представляется, сжатые – но не зажатые…
У меня есть возможность сравнивать, я со многими нелегалами встречался, так у меня сложилось. И с Героями встречался, и не с Героями – все они совершенно разные люди. Во-первых, это “штучный материал”, и “там” индивидуальность проявляется больше, чем везде… Вот, даже когда я в первый раз с Вартаняном встречался, с ним проще было, это совсем другой человек, несмотря на то, что он тогда тоже был напряжён… А почему напряжён? Когда разведчик-нелегал выходит на встречу, он очень тщательно проверяется, и тогда он за себя уверен. Но он не знает, что приведёт с собой представитель Центра или резидентуры – и потому он вдвойне беспокоится, он напряжён. Но даже в этой напряжённости они тоже разные…»
