Добавим «шпионской романтики», чтобы было понятно, как всё было непросто: мало того, что машина, на которой встречали нелегала была абсолютно новая, «не засвеченная» в местных условиях, неизвестная тамошней контрразведке – её фактически только что получили в морском порту, куда она была доставлена пароходом в партии других автомобилей, – так её ещё и проверили самым тщательным образом, разобрав в гараже буквально до винтика, чтобы вдруг, паче чаяния, внутри не оказалось вмонтировано какого-либо «сюрприза» в виде камеры, записывающего устройства или радиомаяка. Этого быть не могло, но всё-таки…
Увидеть нелегала в лицо, зная, что это нелегальный разведчик, мог только Евгений Александрович, потому что… Ну, потому что мог! Надёжнейший, не раз проверенный в труднейших ситуациях, всеми уважаемый оперативный водитель местной резидентуры не только был отделён от салона глухой шторкой, но и сидел в наушниках, чтобы, не дай Бог, не услышать и того, чего ему слышать было не надо, да и самого голоса этого человека. Как говорится, если обращаться ещё к Библии, «многие знания – многие печали», а если рассуждать на обыденном уровне, то «меньше знаешь – крепче спишь»…
В общем, всё было продумано до мелочей и на месте организовано должным образом – всё, кроме главного: произошёл какой-то «косяк», прошла неправильная информация по каким-то расписаниям движения транспорта, а в результате «Дубравин», так уж получилось, прибыл в указанное место на другой день после ожидаемого. Таким образом, не то что суток для отдыха и подготовки к новой «роли» не было – оставалось всего 47 минут до отхода поезда, и больше 20 километров пути до вокзала по загородной трассе… Для полноты картины добавим, что в это время на море был страшный шторм, по нему ходили восьмиметровые валы… На достаточно большом своём протяжении шоссе было проложено вдоль моря, так что волны, разбиваясь о берег, забрызгивали дорогу, а потому машины в тот день здесь вообще не ездили.
Так что это было ЧП, чрезвычайное происшествие, в самом полном смысле слова…
Конечно, в подобных условиях разумнее всего было бы не рисковать и отказаться от поездки, а потом, приехав на вокзал, сдать неиспользованный билет (западники народ экономный, хотя какую-то компенсацию, но постараются получить) и приобрести билет на следующий день. Но это значило бы «засветиться», обратив на себя излишнее внимание – билетные кассирши, от нечего делать, явно бы обсудили опоздавшего на поезд господина, тем более что весьма обаятельного, – а это разведчику совершенно не требовалось; да и откуда встречающему было знать про дальнейшие планы «Дубравина»? Может, уже на завтра была назначена какая-то встреча, или ему сразу же нужно было отправляться ещё дальше. Естественно, никаких вопросов по этому поводу Евгений Александрович не задавал – к нему это отношение не имело. Он знал только то, что ему следует делать по распоряжению Центра.
«Я подъехал прямо к месту встречи – и сразу его в машину. Так не делается, это нонсенс!» – рассказывал нам Евгений Александрович.
Естественно, нужно было провериться на слежку и так далее, но времени для соблюдения правил не оставалось. Приходилось надеяться на всемогущий русский «авось». К тому же, в этих условиях любая слежка обнаружилась бы сразу – они чуть ли не полетели по периодически заливаемому волнами шоссе… На вокзале они были вовремя, «Дубравин» спокойно прошёл на платформу, занял место в вагоне – ну и всё…
(Кстати, прочитав рассказ об этом эпизоде, один разведчик-нелегал сказал с сомнением:
– Шторы, наушники? Всё это очень похоже на Штирлица… Я с таким ни разу не встречался… Хотя чего только в нашем деле не бывает?)
После этого, наверное, лет двадцать Евгений Александрович его не видел – до той самой случайной встречи в Москве, в клубе имени Дзержинского.
А за проявленные… – формулировку не знаем – Евгения Александровича наградили тогда Почётной грамотой.
Всё было так – или почти так.
Рассказано оно потому, что жизнь нелегального разведчика – отнюдь не сахар, и порой, без всякой своей на то вины, он может оказаться в очень сложной ситуации, из которой должен выйти с честью и без всяких следов, так, чтобы туземцы из какой-нибудь глухой европейской или иной провинции не вспоминали потом годами, что, мол, проезжал тут один чудак, так он… Но пусть никого не смутит слово «туземец»: это не обязательно чёрный абориген в юбке из пальмовых листьев и с человеческой косточкой, кокетливо вдетой в нос. Фёдор Глинка[151], автор «Писем русского офицера», описывая поход Русской армии за границу в 1807 году, именует туземцами и немцев, и австрийцев, проживавших в селениях, мимо которых проходил его Апшеронский мушкетёрский полк. Ну и мы используем это красивое слово.
Кстати, насчёт тех самых чёрных аборигенов…
