Конечно же, самой главной и самой красивой фигурой всей конструкции считалась статуя Великого Зверя, похожего на того, что сиял на витражах Церкви. Он появлялся в полночь и в полдень, величественный и абсолютно белоснежный, как рясы его последователей. Вода практически беззвучно стекала с его свисающих усов и длинных заостренных рогов, а также с его задних ног, что было призвано изображать либо течку омег, либо семяизвержение альф — это кому как больше нравилось думать и представлять. Лично я вообще предпочитала ему под хвост не заглядывать. Я понимала, почему изобразить подобное было важно и какое место сексуальность и ее особо яркие проявления занимали в нашей культуре, особенно в нынешнюю эпоху постепенного вымирания, однако мне все равно было немного неловко. Это было… слишком прямолинейно что ли? Попахивало дремучим Средневековьем, когда нормальным считалось вывешивать за окно простыню или тряпку, вымоченную в соке первой течки юной омеги. Считалось, что это своего рода способ похвастаться и сообщить, что в доме уже есть невеста на выданье, но, как писали в учебниках истории, на самом деле причина у этого была другой — куда менее возвышенной и деликатной. Родители юных омег таким образом устраивали негласные соревнования, на чьем «течном полотне» останется больше всего следов от извергнутого останавливавшимися тут альфами восхищения, ведь это говорило о том, какая красивая и желанная омега живет в доме. И застать за эти делом можно было как главу соседнего семейства раза в три старше только сформировавшейся девушки, так и местного священника, бродягу с чирьями по всему телу или даже собственного родственника, благо что в древние времена это тоже не считалось чем-то зазорным или неправильным.
Вот вроде бы сколько уже столетий прошло, а мне иногда казалось, что мы ничуть не изменились — разве что научились более тактично и уместно выражать свои желания. Но если бы вдруг подобную практику снова ввели в обиход с позволения Церкви, я нисколько не сомневалась, что желающих поучаствовать в подобных забавах нашлось бы немало.
Когда мы с Йоном дошли до Площади Фонтанов, там как раз происходила смена фигур. На наших глазах два горделивых скакуна, один белый, другой черный, опустились под воду, и какое-то время после этого на поверхность поднимались пузыри, словно исчезнувшие в темных глубинах кони в самом деле были живыми. К трем часам их место должны были занять три потешных толстячка, похожие друг на друга как братья-близнецы. Они с детства напоминали мне клоунов из цирка — но не тех страшных, что порой мелькают в фильмах ужасов, но по-настоящему забавных и милых, под гримом которых скрываются усталые пожилые мужчины с добрыми глазами и грустной улыбкой.
— Перестань так нервничать, — раздосадованно помотала головой я, несильно шлепнув Йона по плечу. — Я не могу ни на чем сосредоточиться.
— Причем тут я вообще? — проворчал альфа.
— Ты же знаешь, что из-за метки мы отражаем сильные эмоции друг друга? Когда ты напряжен, у меня тоже сердце колотится как бешеное и ладони потеют.
— Хочешь, чтобы я еще раз повторил, насколько неудачной была твоя идея? — хмуро уточнил он. — Так я могу. Пойдем отсюда, пока не поздно.
— Ты параноик, — покачала головой я, вдруг словив странное дежавю. Мы словно бы поменялись местами. В Церкви Святой Изабеллы я паниковала на пустом месте, в то время как мой альфа был спокоен и собран — по крайней мере, внешне. А сейчас меня слегка потряхивало от его эмоций, и это было действительно необычное ощущение. Точно знать, что сам такого не чувствуешь, и тем не менее все равно круг за кругом прогонять непрошеный адреналин по венам.
Но в тот раз я оказалась права, и нам в самом деле грозила опасность. Что, если сейчас мне тоже стоит прислушаться к его интуиции? Или же тут дело в другом?
— Йон, ты же… Ты же не ревнуешь меня к Джен? — осторожно спросила я. Вода за нашими спинами забурлила, словно где-то в ее непроглядных глубинах проснулось длинношеее озерное чудище.
— С чего бы мне ревновать тебя к ней? — не очень правдоподобно отмахнулся он.
— Ты называл ее моей альфой, — рассудительно напомнила я. — А еще ты говорил, что твои инстинкты побуждают тебя к не самым… рациональным поступкам и желаниям в моем отношении.
— У тебя слишком хорошая память, маленькая омега, — досадливо скривился он. — Что, теперь каждое мое слово будет использовано против меня, как в суде?
— Да не в этом дело, — покачала головой я. — Если ты ревнуешь и поэтому не хочешь, чтобы мы с ней встречались, это одно. А если ты правда думаешь, что это плохо кончится… — Я помедлила, подавляя вспыхнувшее в душе противоречие и негодование. Я ведь действительно безумно соскучилась по своей подруге, и уйти вот так, не увидев ее, для меня было бы мучительно сложно. Но тем не менее я была готова наступить своим желаниям на горло: — Тогда я соглашусь с тобой и мы вернемся домой.
— Правда? — недоверчиво прищурился альфа.
