И вот она – вина, которая теперь накрывает меня с головой, причем не только та вина, которую я чувствую сейчас, но и мнимая вина, забытая вина, вина, которая была бы оправдана, и вина, появившаяся практически с рождением сына. Я чувствую вину за то, что после семнадцати часов схваток приняла все обезболивающие, которые мне предложили. Я чувствую вину за то, что после рождения ребенка мой муж ушел из адвокатской конторы, в то время как я частенько уезжала, не заботясь о других. Да, я никогда не думала о чужих страхах и была резка, когда кто-то спрашивал, тяжело ли женщине работать в зоне военных конфликтов. А когда я возвращалась в Кёльн, то неделями работала над текстами, прежде чем, глубоко тронутая страданиями мира, снисходила до родительских собраний. Я чувствую вину за то, что добилась успеха, в то время как мой муж для многих был не личностью, а просто моим мужем. Я чувствую вину за то, что изменила мужу с коллегой, который давно уже не так хорош собой, но зато пишет глубокие книги, и так далее, и так далее, вплоть до звонка от полиции. «Вы можете быстро приехать?» Но я не могла. Мой муж, который в равной степени внес свой вклад в наш разрыв своим безразличием к политике и духовным материям, нашел успокоение в том, что не каждый может все сделать правильно. То, что он – он, не я! – подверг жизнь нашего сына смертельной опасности, вероятно, списал на судьбу, еще в тот миг, когда джип перевернулся один, два, три, четыре раза. Если бы он не ушел, нашему сыну не понадобилась бы эта утешительная поездка на сафари.
Несколько месяцев назад кто-то спросил, было ли так же красиво, когда свет падал через окно поезда, когда я проезжала над рекой, сверкающей в лучах закатного солнца. Только сейчас постепенно возвращаются воспоминания, а вместе с ними и чувства. Я могла бы выбрать ее, ведь никогда больше меня не будут так сильно любить, но что бы подумали другие? Вина за то, что я предала себя, предав ее, лежит на мне тяжким грузом.
Не только тревога, напряжение и непосильная нагрузка лишили меня возможности смеяться. Меня мучает совесть, как в чистилище, за все, что я совершила, и особенно ту беззаботность, которую я ощущала в последние часы до случившегося. За то, что именно в этот день мне было на всех наплевать, за то, что я чувствовала себя свободной – какая же это была иллюзия! У меня не было даже инстинкта, присущего любому животному, чье дитя в опасности. Аттила проводил меня в аэропорт, и еще в терминале я удалила его номер – не хочу больше никогда его видеть.
Я проснулась оттого, что мне приснилось, будто бы мой отец умер. Но я все равно не встану и не пойду по дому со связкой ключей, чтобы отпереть железные ворота и проверить, как он там, – надеюсь, сны так не работают. Он, наверное, спит и умрет позже – скорее всего, ему осталось не так много летних дней. Слышу ли я его кашель? Да, должно быть, это был кашель, сухой, доносящийся из его открытого окна. Я была рядом, когда он умер, рядом была именно я, но я почти ничего не помню. Это произошло не в больнице, а дома, в Вестервальде, где я выросла, и все же во время последнего чемпионата мира, то есть всего несколько недель назад. Откуда я знаю, что это было не раньше, ведь для меня все матчи выглядят одинаково. Сын выкрикнул «ублюдок!» так громко, будто стоял на футбольном поле, и я позволила ему.
Для того чтобы выдержать этот отпуск, мне приходится постоянно напоминать себе о том, что я здесь не ради собственного отдыха. Сын был бы счастлив здесь и без меня, он с утра до вечера общается с кузенами и кузинами, и создается впечатление, что он снова здоров. Поэтому у меня только одна задача – поднять настроение отцу, который снова впадает в депрессию, совсем как после маминой смерти. Но можно ли вообще говорить о депрессии в такой ситуации, или это нормальное состояние, ведь даже год еще не прошел? Отец впервые вернулся к морю, где они с мамой проводили все лето, и его тело тоже больше не справляется. Он спит в гостевом доме, чтобы не ночевать в хозяйском, где больше нет его жены.
По ночам ему особенно одиноко, он жалуется на одиночество. Он может пройти всего несколько метров: до следующего перекрестка выше по холму и до перекрестка на улице ниже. Из-за нелепого страха перед грабителями он, который всю жизнь был беспечным, теперь запирает дверь на ключ, и мы больше не можем незаметно проверить, спит ли он. Так что он напрасно ждет, что кто-то постучит в железные ворота.
Он жалуется, что я готовлю не так, как готовила моя мать, что готовлю только итальянскую еду, и наверняка жаловался бы еще больше, если бы я попробовала приготовить что-то персидское. Но больше всего он страдает, когда мой зять устраивает барбекю. Морщится от каждого кусочка, пока бедняга потеет у гриля, и еще громко заявляет, что шашлык вкусный. Он, который никогда ничего не выбрасывал, оставляет половину еды на тарелке. Сегодня по телефону он снова жаловался, что еда – одни сплошные макароны, я услышала это через окно.
