Все это было бы просто забавно, если бы Кульман в те годы не писал стихи, и какие стихи! Совсем не те, что в юности. Образы становились фантастическими, ритм – экстатичным, а его личные ощущения и конкретные переживания все явственнее выступали на первый план, делая стихи современными, почти экспрессионистскими и захватывающими. Именно в период полного краха рождаются его самые сильные произведения. В те минуты, когда Кульман чувствует себя покинутым Богом, он на короткое время обретает голос и мощь слова, как у пророка, пусть и наполненного скорбью, прежде чем мания сменяется депрессией.
К счастью, молящаяся девушка лишь слегка повредила себе запястье. Дежурный врач, которому я позвонила по просьбе соседки, сообщает, что они увеличили дозировку лекарств и теперь пациентку не отпускают в туалет без присмотра.
В современной психиатрической лечебнице – во время обеда в общем зале, беседы с другими пациентами о медперсонале или за просмотром телевизора по вечерам – Кульман встретил бы все градации безумия, от нереализованных гениев до вождей мировой революции и тех, кто, как и он, считает себя пророком. «Наши усилия сосредоточены на тех немногих, для кого еще есть надежда», – сказал врач, и да, молящуюся девушку воспринимают всерьез, ее крик о помощи воспринимают всерьез. К сожалению, в закрытом отделении даже здоровый человек через несколько дней становится больным, это тот парадокс, с которым приходится сталкиваться каждому врачу ежедневно: крики по ночам, вспышки насилия, с годами все реже навещающие родственники… Многие пациенты умирают, не привлекая ничьего внимания, и их похороны проходят «по административному порядку».
– Что это значит? – спросила я.
– Что урну с прахом хоронят в безымянной общей могиле, – ответил врач.
Кульман, по крайней мере, стоит в некоторых библиотеках. Некоторые пациенты считают сад, окруженный высокими стенами, раем.
Я могла бы быть на ее месте, а она – на моем, если бы судьба распорядилась иначе.
Первая цепочка рассуждений, которая пришла мне в голову, когда меня разбудил стук дождя, шла в такой последовательности: пасмурный день – давно такого не было – сегодня это не кажется таким уж плохим. Вторая цепочка мыслей, еще до того как я потянулась за телефоном, чтобы посмотреть на часы, уже занята вопросом: с какого момента можно говорить о размышлении, то есть где заканчивается сон или полудрема и на каком уровне бодрствования начинается настоящее мышление? Третья цепочка мыслей: сегодня переход от сна к бодрствованию был на редкость четким, потому что звук дождя, доносящийся через открытое окно, резко разбудил меня, и я увидела первую мысль перед собой так ясно, будто могла воспринять ее как предмет.
Так внезапно проснувшись, я вскочила с постели, как будто сыну нужно было в школу, на мгновение задумалась, что же на самом деле предстоит сделать, и сразу потеряла нить. Минуту или две я стояла, возвращаясь к дремоте, от которой меня оторвал дождь, потом подошла к окну, чтобы заглянуть за занавеску: как вообще выглядит затянутое небо? И тут я словно проснулась во второй раз – настолько удивителен оказался вид. Небо светилось желтым, освещая стены во дворе и каштан, как рассеянный прожектор, создавая искусственное сияние, почти как на переэкспонированной фотографии, когда кто-то случайно открыл дверь в темную комнату во время проявления пленки. За облаками, видимо, только что взошло солнце. Все это выглядело совершенно нереально и чуждо.
Я долго стояла у окна, слегка отодвинув занавеску, и смотрела на капли дождя, отскакивающие от земли, на стены и каштан, словно все было погружено в химическую ванну, на подсвеченное изнутри небо. Только звук дождя оставался неизменным, таким, каким он был всегда.
