Возможно, стоило бы завидовать тому, кто способен оставаться в гармонии, несмотря на все происходящее в мире, но в таком случае он бы уже мало что замечал. Ограниченность Кульмана становится особенно заметной на фоне Андреаса Грифиуса, другого религиозного немецкого поэта эпохи барокко, который писал о реальных войнах, чуме и несправедливостях. Настоящая ценность поэзии – не только для мистиков – заключается в том, чтобы, выйти за пределы себя и обратить внимание на внешний мир. Не быть переполненным собой или, грубо говоря, опьяненным собой, а стать пустым. Только тогда отдельная личность может стать зеркалом. «Даже самый великий гений не продвинется далеко, если будет черпать вдохновение исключительно из собственного внутреннего мира, – отмечал Гете. И добавлял: – А что хорошее есть в нас, если не способность и стремление привлекать к себе средства внешнего мира?» Вместо того чтобы выходить за пределы себя, Кульман настолько сосредоточился на собственной персоне, что, наоборот, мир становится для него зеркалом, точнее, экраном для проекции его внутренних образов. Он как будто сражается с ветряными мельницами. И как человек, считающий, что за ним стоят целые армии, строит грандиозные военные планы с почти стратегическими целями.
Совершенно реальным был допрос, который ему устроили в Москве. Кульман попадает в каждую ловушку, расставленную обвинителями, чтобы уличить его в ереси, и смело повторяет, что Бог открыл ему истину, что ему являлись ангелы и что он должен был объявить новое вероучение и пришествие десяти израильских колен. Только один раз он отказывается дать ответ, который от него требовали, – когда его спрашивают о заказчиках; даже под пытками он настаивает, что действует исключительно по божественному вдохновению и никто не нанимал его для подстрекательства народа. Возможно, стоит завидовать тому, что он до последнего оставался в гармонии с собой, даже в огне. Не отрекаясь и не жалуясь, Квиринус Кульман до последнего вздоха оставался верен своей правде. Из всех немецких поэтов он единственный, кто умер на костре. В моей другой стране поэтов вешают и сегодня.
Отец, который после смерти матери избегал любых разговоров о ходунках, которые долгое время стояли в гостевом туалете, ненавидимые и неиспользованные, наконец-то преодолел свой внутренний барьер. Почти ночью, тайком, когда на улице уже никого не было, он решился их попробовать. «С этой штукой ноги идут сами собой!» – удивленно воскликнул он. – Она буквально тянет вперед, а если устал, можно просто сесть». То, что раньше занимало у него час, теперь занимает двадцать минут, а покупки удобно помещаются в корзинку. С тех пор он регулярно выходит из дома с ходунками, которые увеличили его радиус передвижения в четыре раза. Он выглядит немного нелепо, ну и пусть – все равно уже никто не оборачивается ему вслед.
Сегодня я должна была улететь в Афганистан. Было бы лучше для всех, если бы я не тянула с решением отменить поездку до вчерашнего дня. Что заставляло меня колебаться и, вопреки всякой логике, до последнего момента надеяться на улучшение, так это ощущение, что я совершаю предательство, и неприятное чувство, которое, вероятно, останется со мной надолго, возможно, навсегда. Мое решение неизбежно повлияет на нашу дружбу, несмотря на все взаимные уверения. Мы оба знаем, что так поступать не принято. Независимо от того, по каким причинам я отменила поездку, какими бы понятными и вынужденными причины ни были, я все равно бросила своего друга. Вина не всегда связана с личной ответственностью. В античные времена вина воспринималась иначе, как нечто неотвратимое.
