Это кажется чем-то совершенно невозможным и почти запретным, несовместимым с благостью Божьей, – каждый раз меня выбивает из колеи, когда я узнаю, что кто-то перенес инсульт. Когда мы подходим к кинотеатру, я издалека замечаю его трость – не обычную, купленную в ортопедическом магазине, а явно вырезанную вручную из благородного дерева. Сначала я думаю: это совсем не в его стиле, слишком напыщенно, это совсем не похоже на него, ведь он всегда был человеком приземленным, добрым и скромным, несмотря на свой успех, даже в мире напыщенного искусства он выделялся своей простотой, не отличался на занятиях дживамукти и не привлекал внимания в очереди в супермаркете. Но когда мы подходим ближе и его жена встает, а он остается сидеть на камне, я понимаю, что что-то не так. Он выглядит постаревшим не на год или два, а на целых десять, двадцать лет, теперь он – старик. Его волосы слишком длинные и растрепанные, как будто ему больше нет до себя дела.
Заикаясь, спрашиваю, что с ним произошло, потому что перемена слишком очевидна, чтобы ее игнорировать.
– Инсульт, – отвечает он сразу, почти не дожидаясь окончания моего вопроса, как будто хочет поскорее закончить с объяснениями.
– Почти два года уже прошло, – добавляет его жена.
«Неужели мы так давно не виделись?» – удивляюсь я, но не произношу этого вслух, не будучи уверенной, не прозвучат ли мои слова обидно в свете его болезни. Возможно, мне следовало поинтересоваться его здоровьем раньше, но у меня даже нет его номера телефона – мы всегда встречались случайно, на занятиях дживамукти или на набережной Рейна, – я бегала, а он почти всегда был со своей женой, с которой они, казалось, жили в полной гармонии, и сыновьями – с виду необычайно счастливая, стабильная семья, особенно для нашего окружения. Я размышляю, стоит ли упомянуть, что тоже перенесла инсульт, как будто мы в одной лодке, или это вызовет у него горечь, ведь я быстро восстановилась, а он, вероятно, останется в таком состоянии до конца своих дней?
– Мы снова ходим в кино, – радостно, почти чрезмерно радостно говорит его жена, и я понимаю, что ее слова предназначены не мне, а ему.
– Да, в кино мы ходить можем, – подтверждает сам директор музея.
Интересно, верит ли он в Бога? И на кого он обижается, если не верит?
Я не одна, моя спутница ждет, да и не время сейчас для разговора – и не место тоже: на людном тротуаре перед кинотеатром. Я не могу придумать никакой другой темы, кроме его инсульта, поэтому прощаюсь быстрее, чем обычно. Никаких разговоров о культурной политике или моей новой книге. Он спрашивает, продолжаю ли я ходить на дживамукти, и я не спрашиваю о том, куда теперь может ходить он.
Моя спутница рассказывает забавную историю о недавней поездке в Бильбао. На платной парковке она сказала своей двухлетней дочери по-испански: «Подожди, я быстренько куплю полчаса». Когда она вернулась к машине, дочь, сидя в детском кресле, с широко раскрытыми глазами спросила: «Ты правда можешь купить время?»
Пес только лает и не нападает, возбужденно бегает вокруг меня и не дает сделать ни шага вперед. Тяжело дыша, спотыкаясь и пробираясь через высокую траву, ко мне приближается полный мужчина и издалека уверяет, что пес и сам боится, что ему тоже страшно и ему очень жаль – то ли мужчине, то ли, может, и псу.
– Пожалуйста, простите, – пыхтит он, когда наконец подходит ближе, – мне очень жаль, просто пес боится… – И тут он запинается, пока пес продолжает кружить вокруг меня, но, по крайней мере, уже не лает. Мужчина явно не знает, как выразиться, чтобы не обидеть меня, но очень пытается: пес из восточноевропейского приюта и, видимо, пережил плохое отношение со стороны людей… с… с темной кожей. При виде человека со смуглой кожей пес каждый раз впадает в панику, особенно если человек еще и бежит, как я.
– Тогда какого черта вы не держите своего пса на поводке?! – раздраженно спрашиваю я, пытаясь оставаться сердитой, что довольно-таки сложно: мужчина выглядит отчаявшимся, а его пес – испуганным.
Мужчина заикается, пытаясь объяснить, что псу нужно научиться не бояться темнокожих людей.
– Что? – переспрашиваю я, снова чувствуя прилив раздражения. – Я вам не подопытный кролик!
Он сразу признает свою ошибку и утверждает, что понимает, как сильно я испугалась, ему действительно жаль. Он думал, продолжает мужчина, видя, что я качаю головой – впрочем, уже не так сердито, как раньше, – что пес справился со своим страхом, в последнее время все шло хорошо. Но, видимо, мои голые ноги пробудили в нем какие-то воспоминания… он надеется, что я не пойму его превратно…
Я решаю подойти ко псу, который наконец уселся на задние лапы на расстоянии нескольких метров от меня, чтобы показать, что темнокожие люди не причинят ему вреда. Тем более что он не такой уж и большой, даже миленький. Но стоит мне потянуться, чтобы погладить пса, как он убегает, потому что не знает, что рас не существует.
