Разве не идеально было бы последовательно делать все, что приходит в голову, полностью погружаясь в свои действия и не задумываясь о том, как это выглядит со стороны? Если бы даже люди, противоречащие тебе, или события, которые могут помешать тебе, не нарушали бы твою гармонию с миром, если бы не существовало никаких разрывов – или, по крайней мере, ты бы их не замечал. Если бы ты был так полон сил, так одержим своими целями и переполнен любовью, что сон казался бы помехой, а каждое пробуждение – благословением.
Ясный свет, во тьме сокрытый!
Если бы счастье было критерием, то Кульман прожил бы лучшую жизнь – по крайней мере, в маниакальные фазы – и, возможно, эйфория компенсировала бы меланхолию, которая неизбежно приходит с этой болезнью. Однако молящаяся девушка ощущает себя несчастной с тех самых пор, как начала видеть мир таким, каким видим его мы. Быть единым со всем живым – этот идеал, казалось, был ею достигнут, когда она смотрела на мир сияющими глазами. Ее врач говорит, что некоторые пациенты действительно хотят вернуться в безумие, потому что оно приносит им счастье. Это, по его словам, представляет проблему в лечении. Для Кульмана же вся эпоха стала «прохладительным временем»: он с каждым дуновением охлаждающего восточного ветра воспевал остужающий уголь холод, он создавал «хладного героя», «хладного монарха», «хладного Соломона» и вообще «хладное царство», пел гимны охлаждению и в конце концов писал только о «прохладительных торжествах», в которых видел исполнение всех своих «прохладительных пророчеств».
И среди этих стихов, которые могут показаться бессмысленной лирикой, есть простые, но глубокие песни, которые действительно могли бы украсить литургию и тронуть сердца верующих даже сегодня, если бы церковь не объявила Кульмана еретиком:
Другие поэты слагают стихи о жизни, но Кульман жил только для того, чтобы своей поэзией славить Бога. Все, что с ним происходило, каким бы ужасным это ни было, приобретало для него смысл только как повод для создания «торжества». В этом замкнутом круге даже самое страшное и мрачное, став частью стихотворения, обретало свою ценность и значимость. При таком подходе мир как будто перестает быть расколотым или противоречивым, ведь восхваляется даже мольба, даже страдание. Возможно, и в моей жизни тяжелые дни нужны для того, чтобы я смогла глубже почувствовать страдания тех, о ком пишу?
