Даже сама смерть не открывает ничего за пределами жизни, воспринимаясь лишь как окончание – резкое и бесповоротное. Что такое разум, который Мелле анализирует на протяжении всей книги, остается загадкой, или же он понимается только как физиологический процесс. Возможно, так оно и есть, но, к сожалению, Томас не размышляет о том, что невозможно объяснить.
«Если бы я верил в богов, у меня был бы кто-то, кого можно обвинять и проклинать», – заявляет он однажды, но не задумывается об этом всерьез, не понимая, что, как говорил Чоран, «Бог есть, даже если его нет» [99]. Он осознает, что если нет ничего другого, то хотя бы пустота имеет своеобразный метафизический смысл: «Моменты пробуждения, как у Беккета, когда резко возвращаешься из дремоты в полное ничто, вызывают паническую тревогу и беспокойство, перерастающее в бессмысленную суету, которая утихает лишь с помощью сигарет. Но такова она, эта жизнь. Больше ничего нет».
Больше ничего нет, верно, но разве это ничто, когда подносишь ухо к губам человека, отца или матери, который тебя породил? Даже если ничего не услышишь, то все равно почувствуешь слабое дыхание. Если приблизиться к зеркалу, это дыхание приобретает цвет и форму – откуда оно берется и куда уходит? Мелле остается в пределах того, что ему близко, вместо того чтобы задавать вопросы, которые задают дети и каждый человек, когда смерть становится реальностью. Беккет говорил о неизвестном пути домой.
После реставрации гробница Нефертари сверкает так, словно с тех пор, как ее возвели, прошло не четыре тысячи лет, а всего четыре дня. Яркие рельефы создают эффект объема, и кажется, что изображения оживают. Лицо самой Нефертари, хотя и формализовано, как маска, выглядит живым. Кажется, она вот-вот сделает вдох. Аж у самой дыхание перехватывает. Это ощущение усиливается тем, что в помещении может находиться совсем немного людей одновременно, а вход стоит пятьдесят евро. Внутри много залов, коридоров и лестниц, полных открытий, но у тебя всего десять минут, чтобы насладиться этим богатством. Жадно запихиваешь самые сильные впечатления в сознание, как грабитель – купюры в мешок. Позже будет сложно вспомнить отдельные детали – все пролетело перед глазами слишком быстро, перегружая мозг, оставляя за собой только гул или головокружение, как после выхода из космического корабля. Впрочем, гробница Нефертари – это и есть своего рода космическое путешествие.
Гробница была создана для путешествия в загробный мир без учета земной аудитории. Фрески вобрали в себя тысячелетия истории египетской цивилизации, которая уже тогда считалась древней, они – плод труда целого народа и его предыдущих поколений, строго следуют традициям, но в то же время каждая из них свидетельствует о творческой мощи, идеях и чувстве формы отдельных художников – безымянных, но в конечном итоге более значимых, чем сами фараоны, о которых никто бы не узнал, если бы не они, ведь царства фараонов разрушались одно за другим, а искусство пережило века. Я словно оказалась перед Нефертити в Берлине, только если бюст Нефертити воспринимается как отдельный предмет, то гробница Нефертари создает ощущение целого пространства: одновременно древнего, поскольку передает дух своего времени, и современного в своей понятности, утонченного и индивидуального до психологической глубины. В лице Нефертари даже спустя три тысячи лет видны следы чувств ее мужа: щедрость, восторг, внимательность. Его любовь пережила века, чего нельзя сказать о его богах, чья значимость со временем угасла.
Адвокат по телефону тоже смеется.
– Да, если посмотреть на спор со стороны, – говорю я, стараясь смеяться вместе с ней.
– Или если посмотреть на себя глазами жителя другого тысячелетия, – говорит адвокат, – а вы как раз в правильном месте.
– Будет ли какое-нибудь современное здание стоять здесь через две, три или четыре тысячи лет? – спрашивает сын во время полета в Каир.
– Очень может быть, – отвечаю я, – если человечество выживет и другие цивилизации сменят нас относительно мирно. Возьмем, к примеру, здания Захи Хадид или Эльбскую филармонию. Трудно представить, чтобы кто-то решил их снести.
– Я говорю о техническом аспекте, – уточняет сын, указывая на незыблемо стоящие пирамиды, на храмы, чьи колонны не рухнули даже под слоем песка, и на гробницы царей и цариц, которые были так хорошо спрятаны, что их не нашли даже грабители. – Даже Эйфелева башня столько не простоит, – говорит он, – или Рейхстаг.
В голову не приходит ничего, кроме атомных бункеров.
