Больше всего меня пугает то, что эти бредовые идеи лишены какой-либо глубины. Если Оффенбах надеялся увидеть в фантазиях, мыслях и образах девушки из психиатрической лечебницы нечто божественное, то Мелле, к сожалению, страница за страницей подтверждает, что мания порождает лишь бессмысленный вздор. Ему самому было мучительно стыдно, когда он, уже в здравом рассудке, начал перечитывать свои записи и письма. А как же великие писатели, страдавшие от маниакально-депрессивного расстройства, например Хемингуэй? Только гипоманиакальные, то есть возбужденные, авторы могут создать что-то читабельное: «Настоящие безумцы пишут лишь чепуху, как я». Для читателя, и тем более для читательницы, которая смотрит на своего ребенка, самое трудное – признать, что болезнь совершенно бессмысленна, ведь тогда все происходящее на земле превращается в случайность. Мелле признает бессмысленность своего состояния, он не щадит ни себя, ни меня. После всех вспышек гнева, оскорблений и угроз его агрессия в конце концов становится физической. Однажды он нападает на свою издательницу и со всей силы бьет ее по загипсованной руке, об этом инциденте пишет «ФАЗ», а «Зуркамп» угрожает ему сразу двумя адвокатами. В другой раз он дает своему лучшему другу такую пощечину, что сбивает с ног. «После этого удара наша с Алешей дружба уже никогда не была прежней. И это было лишь началом грядущего разлада. Я видел в нем предателя, который никогда не говорил мне правды о происходящем. Он же видел во мне безумца, который стал непредсказуемым и нападал на своих друзей. Я ошибался, а он был прав».
Этот последний вывод Мелле поразительно печален, его простое осознание: «Я ошибался, а он был прав». Как ни парадоксально, но именно в самой глубине своей депрессии он находит искру надежды, потому что именно в самой глубине существования проявляется то, что позволяет человеку выжить: «животное упорство, терпеливое ожидание, просто существование под неоновым светом». Он продолжает дышать, и уже одно это говорит о многом: что бы ни случилось, он продолжает дышать, он просто не может иначе. Даже самоубийство оказывается слишком трудным – если ты способен вскрыть себе вены, значит, еще не достиг предела. Кроме того, существует страх перед физической болью; страх, который отравляет ему жизнь, одновременно удерживает в ней. Тысячная сигарета помогает еще пять минут продержаться на краю бездны. «И вот в какой-то момент взгляд начинает оживать, что-то воспринимать, отделяться от внутренней пустоты».
Читатель мог бы возразить Мелле, напомнив о книге, которую он написал о своей болезни, – книге, ставшей бестселлером и получившей награды. С точки зрения читателя, Мелле не просто пережил свою болезнь, он ее победил. Оффенбах бы сказал, что только тот Бог справедлив, который бросает кости; человек сам решает, превратить ли случайность в судьбу. А читательница, которая переживала за своего ребенка, не будет возражать Мелле и просто ему посочувствует.
После того как я, не выдержав ожидания, которое неизбежно возникает в групповых поездках и в армии, поспешила уйти и сесть на обычный паром, я оказалась на верхней палубе среди египтян, которые совсем не обращали на меня внимания. На несколько минут это ощущалось как настоящее приключение, а не как сцена из фильма. Я могла бы стать кем угодно и отправиться в путь без багажа. Возможно, этот день дал бы мне несколько причин, чтобы завтра утром мне снова захотелось встать с радостью, но сложно доверять, когда сердце готово разорваться.
