– Ты сам все увидишь, – обещаю я на острове, где обеспеченные люди full of themselves, то есть полны самодовольства, как выразился Томас Мелле, описывая кафе в Нойкёльне. – Нужно только пересечь реку, и мы окажемся в мире, который хоть и шумный, переполненный и грязный, но с таким количеством жизни на квадратный метр, какого не встретишь больше нигде. Просто прогуляться по мосту в темноте – само по себе настоящее приключение, ведь о пешеходах как-то забыли, когда строили скоростные дороги, пересекающие Каир, чтобы самодовольные богачи не сталкивались с городом. А теперь эти дороги еще и обнесены высокими билбордами, рекламирующими закрытые жилые комплексы, которые – от искусственных озер до стеклянных офисов и белоснежных вилл с панорамными окнами – выглядят одинаково что в Джакарте, что в Сан-Паулу или Лагосе.
Наконец мы добираемся до восточного берега и погружаемся в хаос, где передвигаются только на ослиных повозках, велосипедах и лихих рикшах. Непрекращающиеся гудки клаксонов сами по себе гарантируют, что Каир никогда не спит, и сын быстро это понимает: не только мастерские, чайные и забегаловки работают допоздна, но и торговые палатки, сшитые из нескольких занавесок, открытые кинотеатры с телевизором вместо экрана и даже детские сады прямо посреди пыльных улочек. Психиатрические больницы, швейные школы – все и все самоорганизованы.
Возможно, не на каждом шагу, но каждую минуту, а порой и чаще, сцены перед глазами сменяются резкими монтажными склейками, а звуки – словно музыкальный ряд – переходят от оглушительного сигнала на перекрестке к крикам на рынке, возгласам в чайной, блеянию овец, шуму ярмарки, турниру по настольному теннису, танцевальной вечеринке и дальше – к лязгу, стуку, шипению, барабанной дроби, свисту, стуку молотков и шуму машин, создающему целые концерты, доносящиеся из мастерских. При этом в каждом втором магазине звучит своя музыка: арабский поп, тоскливые песни Умм Кульсум или извечное чтение Корана. Разговоры соседей, смех, много смеха, хотя в некоторых уголках вспыхивают споры, ожесточенные споры, – кажется, будто вот-вот полетит кулак. И затем наступает резкая тишина, которой наслаждается старик на своей табуретке. Две, три, максимум четыре минуты пешком – и вы словно далеко-далеко от Каира, прежде чем дрожь города вновь возобновится за ближайшим углом.
То, что я объявила кульминацией нашего образовательного путешествия, вызвало у моего сына лишь беглый интерес.
– Я подожду снаружи, – говорит он, едва мы входим в зал мумий, и решительно направляется вперед, не давая себя остановить. Быстрыми шагами проходит вдоль стеклянных витрин, в которых выставлены тела фараонов. Головы, руки и ноги размотаны, обнажены, некоторые умерли молодыми, другие – в старости, как, например, Хатшепсут и Рамсес II. У каждого свой характер, который еще можно разглядеть, но никто не выглядит счастливым в смерти – на всех лицах я вижу тот же, возможно, мнимый ужас, что видела на лице матери, когда она смотрела на меня из гроба. Впрочем, то была не она. Каждый раз забываю.
Позже, в чайной, я спрашиваю сына, почему он не стал смотреть на мумии, – другие дети в Египетском музее не могли от них оторваться.
– Не понимаю, зачем стоять часами перед трупом, – отвечает он. – Ты бы тоже не хотела, чтобы на тебя смотрели через четыре тысячи лет, когда станешь такой уродливой.
Таким образом, мальчик возвращает фараону его достоинство.
Сын снова побеждает в блицтурнире по настольному теннису. Или мужчины специально поддаются молодому гостю? Если так, то их разочарование сыграно безупречно.
После чтения разговор заходит о Сирии и о том, что мир несет ответственность за трагедию, которую можно было предотвратить. Пострадали не только сирийцы, потерявшие свою страну и надежды, но и все народы, которые как минимум на одно поколение теперь не смогут восстать, потому что безопасность стала важнее свободы. Насилие оказывается эффективным. Головы в зале кивают, словно кто-то нажал на кнопку. Профессор английской литературы замечает, что с Шестидневной войны ситуация ухудшилась повсеместно, и не просто в обычном культурно-критическом смысле – мол, молодежь больше не читает и тому подобное, – а до катастрофических, даже апокалиптических масштабов за последние пять-шесть лет: распад государств, изгнание народов, уничтожение религиозных общин, исход христиан, образованных людей и художников, гражданские войны, перенаселение городов и деревень, отсутствие перспектив у молодежи – им остается лишь мечтать об эмиграции, ненависть между суннитами и шиитами, которую никто не предвидел. Богатство соседствует с бедностью, упадок общественного образования и здравоохранения, исчезновение среднего класса. В Каире закрылись множество театров, кинотеатров и книжных магазинов, потеряна всякая надежда на Палестину, подавление мышления в университетах, исламский терроризм, ханжество в СМИ, но сексизм на улицах, проваленные революции и, как следствие, апатия. Профессор не останавливается, и никто в зале не возражает его ярости.
