Ночью ко мне приходит головная боль, обходившая меня стороной всю поездку, причем настолько сильная, что я решаю использовать спрей, который действует как волшебная пыль. Когда я была подростком, как сейчас мой сын, у меня уже проявлялись тревожные симптомы, и мама водила меня по врачам, но никто не мог помочь. Со временем я научилась избегать ситуаций, которые вызывают мигрень, и принимать таблетки при первых отголосках боли, а иногда даже заранее, чтобы предотвратить приступ. Я нашла свой способ справляться с этой напастью, изучая ее и стараясь не попадаться в ловушки, однако время от времени она все равно сокрушает меня – именно так это ощущается, когда лежишь в затемненной комнате, пульсирующие сосуды бьют о череп, а снаружи словно камень давит на лоб. Но несколько лет назад один врач посоветовала мне попробовать спрей, и произошло невозможное: меньше чем за полчаса боль отступила. Остались лишь ощущение легкого тумана, которое не причиняет боли в полном смысле этого слова, и горький привкус спрея в горле, а также усталость и удивление от того, что спасение действительно существует. Полмиллиграмма этого спрея, возможно, изменили мою жизнь даже больше, чем любая книга, любое путешествие, любая встреча, кроме, пожалуй, встречи с тем мужчиной, от которого у меня родился ребенок. Мужчина и ребенок – они, конечно, важнее, чем 0,5 миллиграмма. Родители, лучшие друзья – они тоже важны, но ничего из того, что обычно кажется важным в повседневной жизни, не имеет значения, когда у тебя мигрень, потому что в такие минуты никакой повседневности не существует. Полчаса спустя я лежу в постели, чувствуя себя освобожденной и уставшей, и могу уснуть еще на пару часов, и голоса муэдзинов доносятся до меня только во сне. Да, это может показаться банальным – мигрень и спрей, но бывают случаи, когда такая «магия» спасает жизнь. Моего сына не удалось бы спасти без дефибриллятора, а Томас Мелле оказался на грани – его социальная жизнь разрушена, он потерял дееспособность, его арестовала полиция, и по решению суда его отправили обратно в психиатрическую клинику. И только после того, как главный врач назначил ему литий – обычный минерал, который фармацевтическая промышленность долгое время игнорировала, потому что он не приносит прибыли, – его жизнь изменилась. Благодаря этому недорогому, потому что природному, средству мания больше не проявляется, и Мелле смог, вопреки всему, вновь стать другом, писателем и общественным деятелем. Как еще, если не волшебством или божественным вмешательством, могли бы древние народы объяснить такое действие? Для меня оно так же непостижимо, и врач, который приносит спасение с помощью 0,5 миллиграмма, кажется мне посланником некой высшей, непостижимой силы, целителем, с которого религия когда-то началась – еще до поэта.
В Фивах я обнимаю подругу, почти душу ее, и прошу одного из детей наконец сделать снимок, который запомнит наше возвращение в Египет настолько же долго, сколько стоят пирамиды. Она снова толкает меня в бок, начинается шутливая возня, но в итоге мы стоим, смеясь и весело переплетаясь конечностями в теплом, ласкающем свете позднего полудня перед стеной храма, которому четыре тысячи лет.
– Girlspower! [98] – выкрикивает кто-то, и, хотя обычно это слово мне не по душе, сегодня я не против.
– На самом деле фото нам не нужно, – шепчу подруге на ухо, пока мы продолжаем позировать.
– Верно, – соглашается она, – можно было взять старые снимки, ничего не изменилось, ни один камень не сдвинулся, и мы выглядели бы точно так же, если смотреть в масштабе четырех тысяч лет.
Жюльен Грин пишет в 55 лет: «Теперь, когда мое время ограничено, я хочу двигаться еще медленнее».
В этом путешествии отец осознает, что оно будет для него последним. Диарея, которая переходит от одной каюты к другой, в его возрасте переходит в опасную лихорадку, и едва он, слишком рано, снова берется за ходунки, чтобы присоединиться к прогулке, как снова оказывается в постели, дрожа от слабости. После ужина я заглядываю в его каюту и не слышу ни храпа, ни дыхания. Беру телефон и подсвечиваю его лицо, но реакции нет. Подношу ухо к губам – тишина. Лишь мочкой уха чувствую еле заметный выдох. Я не могла бы ощутить бóльшее облегчение. В темноте смотрю на тело, из которого произошла. «Когда мы становимся старше, мы превращаемся в своих родителей, – пишет Жюльен Грин все еще в 55 лет. – В конце концов их принципы побеждают наши юношеские идеалы, которые, возможно, когда-то были их собственными. Если у вас такие родители, как наши, то надежда есть, однако родителей выбирать нужно с умом!»
Как хорошо, что даже разум писателя может однажды дать сбой, позволяя ему поделиться своими мыслями, как это сделал Петер Надаш, описывая смерть, или Виржини Депант, рассказывая об изнасиловании. Все, что Томас Мелле пережил, почувствовал и осознал, изложено с поразительной ясностью, но он не в состоянии увидеть ни на миллиметр дальше настоящего момента.
