Вернувшись в Кёльн, впервые в этом году покупаю вишню. На прошлой неделе она была слишком дорогой, привезенной издалека. На этой неделе вишня уже из Турции, а на следующей, вероятно, будет из Греции. Приближается лето.
После того как посреди Берлина снова кого-то избили за ношение кипы, даже выпороли ремнем, перед Кёльнским собором прошла демонстрация против антисемитизма. Почти невыносимо видеть эту кёльнскую веселость даже среди евреев – как будто расизм касается только пруссаков. А ведь именно благодаря французской оккупации протестанты и другие «неверные» вообще смогли поселиться в Кёльне.
Абсурдно и то, что демонстрация за толерантность превращается в самовосхваление народа. Один из ораторов пытается процитировать Эрнста Рейтера, но вместо того, чтобы обращаться к народам мира, он снова и снова обращается к городам мира с призывом обратить внимание на этот город. Мы поднимаем планку, словно даже Иерусалим, Рим и Нью-Йорк должны нами восхищаться.
Вероятно, нигде в мире степень местного патриотизма не находится в таком несоответствии с обликом города, как здесь, – это ведь тоже своего рода рекорд. С другой стороны, в природе любви лежит способность украшать даже самую уродливую птицу, и эта идеализация Кёльна приобретает почти донкихотские черты, что, объективно говоря, даже вызывают симпатию.
– Взгляните на собор! – восклицает следующий оратор и указывает на портал, над которым изображены евреи, как будто даже церковь в Кёльне является манифестом против антисемитизма. На самом деле он имеет в виду скульптуры Авраама, Ноя, Моисея и Иисуса. Осталось только, чтобы он назвал их «кёльнскими клоунами».
Я жарилась на полуденном солнце, когда за закрытыми веками внезапно потемнело. Сначала я отметила смену света вскользь, как если бы наблюдала за проплывающими мимо облаками, не открывая глаз, и удивилась тому, что даже черный цвет может померкнуть. Потом я вспомнила, что небо только что было безоблачным. На краткий миг меня охватил страх, словно мир мог бы прекратить свое существование. Открыв глаза, я увидела, что самолет уже отдаляется от солнца, снижаясь все ниже и ниже в сторону ближайшего аэропорта. Но тень этого облака осталась в моем сердце.
На 336-й странице из семисот написано: «В кого мы влюбляемся – это не вопрос осознанного выбора», и двумя предложениями ниже: «Кого мы любим всю жизнь – вот вопрос выбора». Два предложения среди десятков тысяч. Эта мысль не продвигает историю, которую рассказывает Аттила, и не является оригинальной: влюбленность обрушивается на нас внезапно, в то время как брак и совместная старость – это результат осознанного намерения (не всегда нашего собственного), что является сутью всей литературы о любви. Различие между любовью и влюбленностью отражается даже в языке, пусть это не бросается в глаза: одно ты имеешь, другим ты являешься – разница между обладанием и бытием.
Аттила не мог предвидеть, что эти два предложения могут стать откровением – пусть даже для одной-единственной читательницы, находящейся далеко во времени и пространстве, которая снова открывает страницу 336, осознавая всю тяжесть своего выбора. Здесь и сейчас эти два предложения, которые в другом контексте могли бы быть банальностью, превращаются в глубокую истину, но только для нее. Не только из-за последствий, но и из-за того, что не последует. Ведь выбор существует только там, где можно поступить иначе. Именно это делает его трудным, в отличие от неотвратимости, с которой на тебя обрушивается влюбленность. Неотвратимость легка. Трудным становятся возможности, особенно неизвестные, которые ты отвергаешь, делая выбор.
Но так ли верно это утверждение? Действительно ли влюбленность обрушивается на нас, как орда гуннов, или она тоже подчинена определенной цели, просто неосознанной или мудро скрытой? С литературной точки зрения amour fou – безумная любовь – была бы, конечно, более плодотворной, а Джокьякарта – более загадочной, нежели Кёльн.
И вот посреди ночи я снова беру билет на самый ранний поезд и представляю его полное омерзения лицо, которое снова превратится в эту холодную маску с широким ртом. Если мне не изменяет память, в начале года я верила, что наконец смогу оставаться в том возвышенном состоянии, в котором писатель наблюдает за жизнью. Но один телефонный звонок – и вот я уже мчусь за жизнью со скоростью 280 километров в час.
