Конечно, было бы асоциально, а не просто подло, если бы с помощью личного дневника я разрушила отношения, о которых пишу. Я стараюсь быть порядочной (или, по крайней мере, делаю вид, что стараюсь) и тем самым упускаю искусство. Я не пишу стихи, которые возносят опыт до неузнаваемости, и не являюсь рассказчиком, который может дистанцироваться от самого себя. Жизнь, жизнь – она состоит из людей, которых мне пришлось бы использовать, даже эксплуатировать, как мясник, разделывающий тушу. Но я боюсь цены, которая складывается из их боли и моего раскаяния.
«Самый эгоистичный человек. – Так называет себя Низон. – Приступая к работе над книгой, я все равно что подписываю контракт с Иностранным легионом, иначе не описать». Другим, кажется, удается позволять себе все и при этом сохранить свою душу. В конце концов суть «Фауста», а вместе с ним и надежда современной эпохи заключается не в самом договоре с дьяволом, а в том, что Мефистофель оказывается обманутым. Перенося это на жизнь писателя, можно сказать: ты пишешь о себе, не принимая себя слишком всерьез, или о своей любви, не предавая ее.
Как только за окнами поезда оказалось открытое поле, мы почувствовали резкое похолодание – в считаные секунды температура упала градусов на шесть-семь, на нас буквально обрушилась стена холода. К тому времени, как мы доехали, температура опустилась еще ниже, до восьми-девяти градусов. К тому же пошел дождь, который, к счастью, начался уже после того, как мы свернули с грунтовой дороги на шоссе. Еще мгновение назад было настолько тепло, что можно было гулять в футболке, а теперь стало холодно, как поздней осенью. В городе такие резкие изменения не происходят. Природа меняется столь постепенно, что сложно заметить, однако она знает такие контрасты – жизнь и смерть, солнце и тьма, – ведь цивилизация издавна ведет борьбу с внезапностью Божьих перемен. Любовь тоже знает такие перемены.
Сижу на террасе, дрожа от холода, и слушаю птиц, возвещающих об окончании дождя. Среди них наверняка есть ласточки. Я не очень разбираюсь в птицах. Не мне жаловаться на то, что пение птиц исчезло из городов.
– Почему сидишь на холоде? – спрашивает голос, который мне ближе, чем голос отца и тем более матери, чей голос становится все тише и тише.
– Потому что в стихах Эмили Дикинсон всегда говорится о природе. – Указываю на раскрытую книгу, которая лежит рядом с ноутбуком.
По пути в книжную келью – время уже позднее, и в хозяйственном магазине, где большинство товаров теперь из пластика, уже горит свет – ты покупаешь щетку для посуды, две прихватки, чистящее средство для кастрюль и набор мисок для мюсли, потому что пять из шести уже разбиты. Столько же лет там стоят твои книги… Пожилая дама, чей дед, должно быть, открыл этот магазин (обстановка вплоть до кассы сохранилась еще с довоенных времен), специально для тебя открыла дверь магазина и через две минуты уже выручила 43 евро 80 центов. Вот так может начаться день.
Все еще уставшая после поездки, разворачиваешь футон и пытаешься привести в порядок мысли, прежде чем сесть за стол, – пытаешься сформулировать хаос в голове, извлечь из боли что-то, чем можно было бы поделиться. Ничего из того, что с вами произошло, ты никогда не читала ни в романе, ни в стихотворении, ни в эссе о любви. Это мучительно, своего рода добровольное самоистязание: один из вас приводит все возможные аргументы, почему можно сделать только один вывод – и все вокруг говорят то же самое, но стоит другому сдаться, как первый снова возрождает любовь. Потом все начинается в обратном порядке: один сомневается, другой возражает, хотя аргументы уже давно лежат на столе, и уже неважно, кто за них возьмется. Это все расхожие фразы: «заболеть от любви», «любовь – темная сила», «сердце пропустило удар», но на скорости 280 километров в час сердце и правда пропускает удар. Ты ложишься на футон и действительно засыпаешь.
Те несколько секунд, пока ты ориентируешься после пробуждения – взгляд падает на весенние, полные жизни деревья за окном, сквозь которые сверкает солнечный свет, небо над ними светлое, хотя утром оно было серым и застывшим; ощущение комфорта в теле, которое сон освободил от напряжения, – несколько секунд наполнены доверием, потому что разум еще не включился.
«Тридцать лет!» – осознаешь ты, когда твой сын звонит в дверь.
