— И как же они учатся ходить в клозет? — последовал немедленный вопрос Сары.
— Их научили.
— В основном мужчины, верно?
Крайцлеру потребовалась минута на осмысление. На первый взгляд, было неясно, к чему вели эти вопросы, но теперь все осознали: если навязчивые идеи нашего убийцы относительно фекалий, ягодиц и прочей «грязи» (ибо другие виновные в записке не приводились) были привиты ему в детстве, скорее всего, винить в этом следует женщину или женщин — мать, няню, гувернантку, кого угодно.
— Понимаю, — сказал в итоге Крайцлер. — Я понимаю, что вы, Сара, процесс наблюдали сами?
— Время от времени, — ответила она. — И наслушаться довелось всякого. Девушкам полагается знать такие вещи — считается, что им это пригодится. Все это кажется на удивление сложным делом — постыдным, невыносимым, а подчас и жестоким. И я бы не стала поднимать эту тему, если бы она так явно не подчеркивалась в письме. Разве это нормально?
— Возможно… — сказал Ласло, задрав подбородок. — Но… боюсь, пока я не могу счесть подобные наблюдения убедительными.
— И вы не готовы, по крайней мере, допустить вероятность того, что женщина — предположим, мать, хотя не обязательно — могла сыграть в его жизни более мрачную роль, чем вы считали изначально?
— Мне бы хотелось верить, что я не упускаю
Сара откинулась на спинку стула, снова недовольная тем, что ей не удалось заставить Крайцлера присмотреться к иной грани воображаемой истории нашего убийцы. И, должен признаться, я также несколько растерялся: в конце концов, именно Крайцлер: настоял, чтобы Сара отрабатывала подобные теории — ибо ей; было известно то, чего не мог знать ни один из нас. А теперь он столь капризно, говоря мягко, отмахнулся от ее мнения, хотя выглядело оно (по крайней мере, для наблюдателя-недоучки) не менее убедительным, чем его собственные гипотезы.
— Негодование к иммигрантам повторяется в третьем абзаце, — продолжал между тем Крайцлер. — И здесь же мы видим ссылку на «красномазых». Казалось бы, еще одна попытка заставить нас счесть его невежественным простолюдином. Но что еще?
— Эта фраза, похоже, значит немало, — ответил Люциус. — «Грязнее, чем красномазые». Он здесь стремился к превосходной степени, и остановился именно на таком сравнении.
— Если мы предположим, что ненависть к иммигрантам у него семейная, — задумчиво произнес Маркус, — в таком случае, сам он не из индейцев. Но при этом он должен был с ними встречаться.
— Почему? — спросил Крайцлер. — Расовая ненависть не нуждается в знакомстве.
— Это правда, но они обычно идут бок о бок, — стоял на своем Маркус. — И взгляните на предложение целиком — оно не выглядит нарочитым, как будто убийца естественно ассоциирует нечистоты с индейцами и полагает, что все остальные думают так же.
Я кивнул, чувствуя, что Маркус прав.
— Так повелось на Западе. Вы вряд ли услышите что-либо подобное на Востоке — не то чтобы мы здесь были просвещеннее, просто немногим это сравнение близко. То есть, если бы он, скажем, написал «грязнее, чем ниггеры», вы бы сразу заподозрили, что он с Юга, не так ли?
— Или с Малберри-стрит, — буркнул Люциус.
— Верно, — согласился я. — Но при этом, заметьте, я не утверждаю, что это аксиома. С тем же успехом он мог начитаться историй про Дикий Запад…
— …Или обладать чрезмерным воображением, — закончила Сара.
— Но, — продолжил я, — это может служить общим указанием.
— Что ж, намек очевиден, — вздохнул Крайцлер, тем самым слегка уколов мое самолюбие. — Но кто-то где-то сказал: никогда не отмахивайтесь от очевидного. Ну-с, Маркус, — вас привлекает версия воспитания на фронтире?
Маркус задумался.
— В ней есть своя прелесть. Прежде всего, это объясняет выбор ножа: наша модель — типичное оружие первопоселенцев. Далее, это объясняет и подтверждает навыки в охоте, спортивный азарт и тому подобное, не ограничивая происхождение богатой семьей. И, наконец, несмотря на то, что на Западе немало прекрасных мест для скалолазания, все они сосредоточены в конкретных местах, и это может нам здорово помочь. К тому же там имеются целые общины немецких и швейцарских иммигрантов.
— Стало быть, отметим эту версию как предпочтительную, — подытожил Крайцлер и немедленно воплотил свои слова на доске. — Хотя дальше мы пока продвинуться не сможем. Это подводит нас к следующему абзацу, где наш автор наконец снисходит до конкретики. — Крайцлер одной рукой снова взял письмо, а другой начал медленно массировать себе затылок. — 18 февраля он замечает Санторелли. Стыдно признаться, но я потратил массу времени на чтение календарей и альманахов, зато сразу могу сообщить вам, что 18 февраля — Пепельная Среда, День Покаяния.
— Он упоминал о пепле на лице, — добавил Люциус. — Это может означать, что мальчик был в церкви.
