Лесное озеро приняло меня на руки, покачало и позволило опуститься вниз. Кругом колыхались водоросли, выше виднелся ковер из мха, и когда я оттолкнулась ногами от мягкого торфяного дна, то врезалась в него головой, немного промахнувшись мимо оконца, и Ири долго смеялась, помогая мне выбрать зелень из волос, и дразнила русалкой.
Никогда мне еще не было так легко, как после купания в лесном озере, чьи черные воды будто смыли все тревоги и горести…
Я будто окунулась в него снова.
Свеча давно догорела, но когда я провела рукой по плечу Ирранкэ, знакомые линии едва заметно засветились снова. Я видела их прежде (и у Ири заметила подобные), но тогда они были намного ярче, а теперь свет был едва-едва заметен и будто бы мерцал, как догорающая свеча. Еще и шрам мешал, грубый рубец, рассекший рисунок…
– Что? – шепнул Ирранкэ, почувствовав, как замерли мои пальцы.
– Сердце… – Я приложила к его груди уже не кончики пальцев, ладонь, – у тебя же сердце не там, где у всех!
– Это мне жизнь спасло. – Он вернул мою руку на шрам с левой стороны. – Хотели прикончить, чтобы уж наверняка, а тут вдруг незадача! Бывает и такое, можешь себе представить?
– Еще как могу, – ответила я, – у Ири точно так же…
Я бы вовсе этого не заметила, наверно, но однажды она простыла и сильно кашляла, а придворный лекарь, выслушав ее, шепотом сказал мне: девочка-то необычная. Встречаются люди, у которых органы расположены будто бы в зеркальном отражении, вот Ири как раз из таких. Но лучше помалкивать об этом, мало ли, чего наболтать могут… Я и помалкивала. Какая разница, слева у нее сердце или справа, была бы жива-здорова!
– Это у нас в роду передается, – помолчав, произнес Ирранкэ. – Дед мой был таким же, и прадед, и еще много предков… Именно поэтому мы всегда стояли немного наособицу. Жаль, волшебный дар растеряли за столько поколений… Вернее, разучились им пользоваться – ни к чему было.
– Погоди… – Я нахмурилась. – Так вы еще и колдовать умеете?
– Умели когда-то, – едва заметно качнул он головой. – Говорю ведь, все забылось. Даже алии не бессмертны, да и память у них не вечная. После стольких войн мы многое утратили: там потеряли старинную летопись, тут кто-то погиб, не успев передать потомкам тайное знание. А вот ключ все-таки сберегли, хотя и запамятовали, что это такое и для чего предназначено изначально.
– Ты говорил, что вы использовали его, – припомнила я, – но сами не понимали, как именно он действует и почему именно так.
– Верно. – Ирранкэ устроился поудобнее. – Мы пытались изменять видимое нам будущее, и это даже иногда удавалось. Как бы объяснить… Будущее – оно за стеной с множеством дверей, пока запертых, и оно зависит от того, какая именно дверь будет открыта первой. Определить это можно только с очень малой долей вероятности, но иногда удавалось выбрать нужную… Нужную нам, – поправился он.
– И вы отпирали ее с помощью этого ключа… – Я невольно накрыла ладонью подвеску на шее.
– Именно так. Не отпирали даже, лишь подглядывали в щелочку… А делали это всегда мужчины из моей семьи, – сказал Ирранкэ, – но не только потому, что происходили из правящего рода.
– Ты сказал – алии забыли волшебство, – вспомнила я, – значит, твои предки им владели, и… сохранили какие-то крупицы знаний?
– Да. Этого ничтожно мало, но… помнишь, я сказал, что истратил уйму времени на старые книги? Я искал упоминания о ключе, и я нашел одну легенду, древнюю даже по нашим меркам. Люди, должно быть, вовсе ее не вспомнят.
– Какую же? – шепотом спросила я.
– Жил когда-то на свете молодой алий, – помолчав, начал он. – Тогда и сам мир был юн и полон сил, и волшебство не казалось чем-то удивительным. Оно жило в каждой капле росы, в каждом дуновении ветерка, и алии умели пользоваться им точно так же, как теперь дети плетут венки из ромашек и васильков – протяни руку, сорви цветы и делай с ними что заблагорассудится. А получится у тебя корона или жалкая вязочка в три стебелька, которая назавтра завянет, зависит только от твоего умения. И желания, – добавил Ирранкэ. – Те, кто хотел и мог учиться, стали теми, кого люди называли волшебниками.
– Их больше нет… значит, и волшебства тоже?
– Не путай причину со следствием, – серьезно сказал он. – Волшебство не может никуда деться. Оно все еще здесь, хотя осталось его не так много… Но в этом нет ни нашей вины, ни человеческой. Но кое в чем ты права: когда волшебство начало иссякать, мало-помалу и волшебники позабыли свое ремесло.
– Ну да… если нет глины или лозы, даже самый умелый мастер не смастерит горшок и не сплетет корзину, – пробормотала я.
– Верно подмечено. Самые сильные и умелые продержались дольше всех, подбирая последние крупицы силы, но и о них теперь рассказывают лишь в сказках.
Ирранкэ помолчал, потом спросил:
– Ты ведь хорошо знаешь легенды о Создателе?
– Конечно. Ты хочешь сказать, он тоже был… волшебником?
– А кем же еще? Не чета нашим, конечно. Повторить его деяния никому не под силу, но память о них жива.
– И ключ обронил именно он, – прошептала я. – Как мы тогда подумали…
