Целуемся. Долго и жадно. Вкусно. Сладко. Сочно.
Это точно не первый поцелуй. Первый должен быть лёгкий. Невинный. Трогательный. А вот так можно целоваться на свидании, может быть, на пятом. Или шестом.
Но мы целуемся прямо сейчас. Как будто бы оба нарушаем все запреты. Как будто бы за гаражами, и нам кажется, что мы взрослые, которые имеют право так целоваться.
И, как ни странно, нам никто этого не запрещает. Из каморки не выбегает дедушка-дворник с длиннющей метлой, чтобы выгнать нас с облагороженного им двора. Из подъезда не выскакивает соседка-активистка с мокрой тряпкой и криком, что мы развращаем подрастающее поколение.
Нет. Ничего этого не происходит. И мы продолжаем целоваться.
И только когда у обоих в лёгких заканчивается воздух, мы отрываемся друг от друга.
Опускаю глаза.
Боюсь.
На Пушкина смотреть боюсь. И что он скажет что-то не то, я тоже боюсь.
— Только не спрашивай, почему я это сделал, ладно? — хрипло произносит мужчина, прижимаясь влажными губами к моему виску.
— Не буду, — отвечаю шёпотом.
Я и не хочу этого знать.
— Завтра я допоздна работаю, — Пушкин ничего не просит, не спрашивает и не предлагает. Он просто говорит эту фразу.
Он просто даёт
Разум твердит: надо непременно сказать — “я тоже”. И попросить больше не приезжать. И он не приедет.
— Мы можем просто немножечко погулять. После работы.
Блин. Это же не я сейчас сказала?
Но судя по крайне самодовольному лицу Пушкина, сомнений нет: это сказала именно я.
— Я позвоню завтра, — опять никаких вопросов. Пушкин просто говорит эту фразу. Он просто меня предупреждает.
Как ловко он подбирает слова. Да, мне безумно это нравится.
Нравится то, что всё, что произошло сейчас, Пушкин не пытается высмеять, не пытается перевести в шутку.
Нравится то, что всему тому, что произошло сейчас, Пушкин не пытается придать максимально серьёзный оттенок. Нет этих тупых, ненужных вопросов — “а что дальше?”, “а что теперь с нами будет?”
Ничего. Мы просто погуляем. И всё.
И мы гуляем. На следующий день. И через день. И через два дня тоже.
Мы идём кататься на лошадях и на каток. Мы идём в ресторан и на концерт известной группы. Мы попадаем под дождь и убегаем, зачем-то нарвав цветов с клумбы, хотя Пушкин и так регулярно дарит мне цветы и маленькие, милые подарки.
И ещё мы всё время целуемся. Постоянно. Беспрерывно. Я даже отказаться не могу. Потому что у меня кружится голова и подгибаются коленки. Пушкин целует так, словно пытается через поцелуй меня узнать. Пушкин целует так, словно пытается меня завоевать. Пушкин целует так, что хочется жить. Словно бы впервые за долгое время мои лёгкие раскрылись полностью, и я вдыхаю эту жизнь на полную катушку.
Мне давно не двадцать. И когда-то мои розовые очки очень больно разбились стёклами вовнутрь. И я умею довольно чётко отфильтровывать мечты и реальную жизнь.
Я прекрасно понимаю, кто я и кто Пушкин. Я знаю значение выражения “социальная пропасть”. И что “любовь-дружба-жвачка” между крутым бизнесменом и обычным врачом может быть только в любовных романах, продающихся в кассах автовокзала и на железнодорожных станциях. Внутренне я была готова к тому, что всё может закончиться в один миг. Поэтому звонок Кирилла не стал для меня огромной неожиданностью.
— Алиса, привет! — парень был бодр и весел. — Как ты?
Кирилл вряд ли знал о наших встречах. Не думаю, что Пушкин стал бы рассказывать сыну о том, как двое взрослых людей, как пингвины, распластались на катке.
— Всё хорошо, Кир, — улыбаюсь в трубку телефона. — Как ты? Как здоровье?
— Прекрасно! Дарья Андреевна посадила меня на строжайшую диету, и теперь я ем лишь супчики и паровые котлетки.
Смеюсь.
— Дак это же здорово. Так и надо.
Кирилл хмыкает.
— Ну, да… — пауза. — Алис, я на самом деле звоню тебя поблагодарить. За Катю, — чувствую, как Кирилл улыбается. — Я всё сделал так, как ты сказала. И… — молчание, а потом дикий крик, — И ОНА ЗАВТРА ПРИДЁТ КО МНЕ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ??? А-А-А-А!!! Алиса, спасибо тебе! Ты — моя фея.
— У тебя завтра день рождения? — осторожно уточняю.
Странный укол обиды. Нет, не потому, что Пушкин не пригласил меня. В конце концов, кто я такая, чтобы приглашать на день рождения сына? Обидно, что он даже не упомянул об этом. Сказал лишь, что сходить в театр, как я хотела, не получится.
— День рождения, ага, — тон парня, почему-то, грустнеет. — Алис, я очень хотел тебя пригласить. Правда. Но… — пауза. — Фу, блин. Чё скрывать? Папа запретил. Сказал, что посторонние нам не нужны.
М-м, ясно.
— Прости, Алис, — Кирилл тут же извиняется. — Я не считаю тебя посторонней. И я очень хотел тебя познакомить с Катей.
— Зачем? — глухо спрашиваю я, пытаясь унять подступившие слёзы, но они оказываются сильнее.
— Просто я хотел…
Дальше Кирилл начинает что-то говорить, но я уже не слышу. Пульс бьёт по барабанным перепонкам.
Извиняюсь и быстро сворачиваю разговор. Наплевав на и так растоптанную гордость, звоню Пушкину.
Он сбрасывает.
