— Это я с–с–спортом занимаюсь… Чёрт! Тяжёлый! Всё, хватит дёргаться! Всё равно ведь дотащу! — несмотря на «спорт», тоже пыхтел Северинов. На выходе из большой комнаты Славке удалось упереться ногами в дверной косяк, Влас перестарался, так как слишком резко развернулся с вихляющим грузом да и свалился с ним на пол. Груз было вырвался и на четвереньках впилил прочь, но был схвачен за ногу, и теперь Северинов поволок Славку по гладкому полу: дело пошло быстрее, хотя наказуемому удалось ухватиться за ножку полустула–полукресла в стиле модерн. Но стул был слишком лёгкий, поехал вслед за Славкой. Получилась кавалькада: локомотив, Славка и шикарный стул с витой спинкой. Правда, стул пришлось оставить в коридоре, так как он, перевернувшись, застрял в проёме, а Влас ногой почти встал на запястье бедолаги Славика и заставил его разжать пальцы. Хлоп — и дверь страшной комнаты отрезала обоих от здравого мира, где можно договориться, схитрить, разжалобить.
— Раздевайся сам! Иначе буду работать кнутом. А это больнее, — приказал озверевший от сопротивления подопечного Северинов.
— Влас! Пожалуйста… — Славка двигается на заднице, перебирая ногами по полу, дальше, вглубь комнаты. — Накажи меня по–другому. Это не наказание, это что–то другое. Я… я… теряю себя.
Что–то оборвалось от этих слов внутри Власа, какая–то сердечная пружина разжалась, и он вдруг остановился и почти протрезвел. Но Славка всё испортил:
— Ты — мудак и мозгоёб! — парень истерически–нагло выкрикнул это, и пружина в груди вновь приняла механическое состояние, сжалась и напряглась.
— Значит, кнут! — И Влас подошёл к стене, на которой живописно расположился длинный, змееобразный кнут. Снял его и хлестнул по воздуху, раздался страшный звук–выстрел.
— Мама… — пискнул Славик и судорожно стал стягивать с себя футболку, штаны, носки, снимая трусы, свалился и постоянно при этом твердил: — Влас! Я всё! Я уже не выёбываюсь! Я ж разделся! Давай хоть прошлую плёточку. Ты же меня убьёшь! Влас! Я уже всё, готовый, куда мне щас? Блин! Я ж уже раздет! Не надо этой дурой, а?
Северинов ещё раз взбил воздух, и голый Славик аж подпрыгнул и задрожал, попятился к стене.
— Встал на колени, — тихо, но страшно произнёс Северинов. Тот бухнулся сразу и даже руки за спину убрал, плечи сжал, глаза зажмурил. Влас медленно подошёл к дрожащему парню, упругой петлёй садистского кнута провёл по спине, по шее, по подбородку, приблизил сложную тугую косицу ко рту. — Попробуй! — Славик надкусил зубами твёрдый хвост кнута, чмокнул, поднял глаза на Власа. В них испуг и какое–то затмение:
— Я прошу тебя: не нужно кнутом, — жалобно произнёс наказуемый. Влас присел перед ним на корточки:
— А чем ты хочешь?
— Многохвостой или ремнём хотя бы, или даже рукой, только не этим…
— Проси.
— Влас…
— Скажи по–другому.
— Как?
— Подумай.
— Х–х–хозяин… — выдавил–таки из себя Слава. — Накажи меня ремнём или рукой.
— Нужна формула вежливости. Плохо просишь. — В глазах Власа огонь, азарт, неудержимость. Он уже забыл зарок оставить девайсы и Тему в покое, воспитывать Славку как–то иначе.
— Хозяин, пожалуйста, накажите меня рукой или ремнём. Я очень прошу. — И уже эти слова вдруг замутили сознание Славкино, он даже дышал тяжело. Как так?
— Встань. Иди за мной. — Влас подвёл парня к предмету мебели, похожему на скамейку, но со столбиками по двум сторонам, с которых свисали кожаные ремни–наручники. Штуковина напоминала какой–то непонятный тренажёр. — Ложись на спину.
Славик неловко лёг спиной на холодную кожу, его начало трясти сильнее. Северинов же умелыми движениями затянул ремни вокруг его запястий. И двумя руками ухватил за щиколотки ноги парня. Поднял их вверх. Так же уверенно и быстро спустил с потолка верёвку, прокатив её на шарнирах, к скамейке. И перемотал ею в крепкий захват ноги Славика. Бедного виновника такая поза — с зафиксированными руками и подтянутыми кверху ногами — пугала ещё больше. Дрожь не проходила, глазищи раскрыты страхом.
— Х–х–хозяин, пожалуйста, пусть ремнём… — вновь осмелился Славик и повернул голову за Власом, который направился к маленькому столику. Тут–то парень и увидел себя в зеркало на всю стену. Ширма, ранее закрывавшая стекло, была сегодня им же, любопытным, открыта. И теперь он с удивлением разглядывал себя в зеркале: тело под прямым углом закреплено на верёвке. Оно белое до голубизны, беспомощное, жалкое, худое: никакого мужества и брутальности. Брутальность только стояла колом, близко к животу — это Славка тоже изумлённо подметил. И всю фильму он смотрел дальше на этом широкоформатном зеркале. Славка себя не узнавал. Он как будто смотрел кино с плохим актёром в главной роли. Актёр явно переигрывал — зажимчик налицо: слишком много страха и дрожи, слишком растерянный взгляд, слишком конвульсивные колени и сжатые кулаки.
