Славик увидел, как другой актёр — тоже переигрывающий важность и льдистость — подошёл со стороны стыдно–оголённой задницы, в руках у него что–то типа ремня. Этот второй актёр прищурился и занёс ремень над телом… Ух! Пять дэ! Картинка, да ещё и ощущения. Нежная кожа задней стороны бёдер защипала, загорела, зажарила. Методичные удары покрыли ягодицы и бёдра ярко–розовым. Славик именно в зеркале увидел, как это всё невыносимо сексуально, и колом стоящий член заныл и запульсировал. «Могу ли я попросить, чтобы он что–то сделал с эрекцией? Не разозлится ли? Надо, чтобы он расстегнул ремни, позволил самому всё сделать. Хотя лучше бы он…» — Славка иногда останавливался в таких мыслях, одёргивал себя, но проваливался в них вновь и вновь. Наказание ремнём оказалось больнючим, Славке представлялось, что кожа под ягодицами лопнула, из ремённых следов сочится кровь. Только созерцание сего действа со стороны позволило ему не орать, а переносить стоически и даже эротически. Тем более Влас был хорош: прямая спина, вздувшиеся вены на шее и руках, работающая спина, неизменная маска холода на лице. Нет, у такого нельзя просить подрочить. Сколько раз ударил Влас, Славка не считал. Наверное, много. Когда же всё прекратилось, Славик и не рассчитывал, что свобода близка, что сейчас–сейчас нежные руки загладят вину. Он с удивлением заметил в зеркале, как Влас (или какой–то актёр?) вдруг сел на колени, как раз там, где горела кожа и где было стыднее всего, и… Раз, два, три, четыре — лёгкими касаниями несколько раз поцеловал отодранное тело, коснулся саднящей кожи мокрыми губами. Склонил голову, и его жёсткие волосы ощекотали задницу Славки. Парень даже застонал от кайфа. Но Влас, по–видимому, не стремился загладить боль. Он просто сидел напротив практически подвешенного Славика, схватившись за пах и медленно качая головой, как бы говоря: «Нет. Нет. Нет». И никакого удовольствия и торжества что–то Славик не разглядел в лице садюги.
Славик пристально всматривался в своего «хозяина» — плохо ему, что ли? Может, сейчас попросит прощения и выпроводит вон, осознав свою садистскую сущность? Но Северинов, просидев в рефлексивном трансе минут пятнадцать, ничуть не смущаясь своей коленопреклонённой позы, жёстко высказался:
— Завтра пойдёшь со мной в банк, а в доме займутся восстановлением системы. А сейчас лежишь смирно ещё час. Уверяю тебя — это благоприятное время и отличная поза для размышлений о своём поведении.
***
— Здрасти! Здрасти! И вам здрасти! Здоровеньки булы! — Славик громко здоровался со всеми, источая предвкушение весёлого дня. Пару раз он даже попытался сделать поклон при виде симпатичных дам. Но Влас, с утра раздражённый и недовольный собой, пёр его мимо всех сотрудников прямо к себе в кабинет. Своё решение взять Славку на работу Северинов объяснял тем, что не оставит почти незнакомого человека в квартире, где не функционирует кодовый замок в кабинет, ведь там у него все ценности: ценные бумаги, ювелирка, включая необыкновенной красоты и дороговизны колье его погибшей сестры, оригинальные рисунки Валентина Серова, за которыми без устали охотятся коллекционеры, деньги, в конце концов. Отец частенько заводил песню о том, что ему, банкиру, негоже держать дома ценности, но Влас сопротивлялся. Он любил рассматривать брильянты и рубины, листать Серова, иметь наличность, а не только электронную карту. Да и некоторые документы с коммерческой информацией, бывало, брал домой. Рисковал. Он понимал это, поэтому и оборудовал кабинет не только сигнализацией, но и замечательным сейфом высшего класса взломостойкости с американским сертификатом защиты. Пароль дома не хранил, механический ключ всегда с собой, а механический код имел весьма запутанную систему ввода. Короче, открытая дверь в кабинет ещё не означала угрозы ценностям, тем более от Славки. Но Влас ухватился за эту мысль и повёл одетого прилично парня к себе в банк.
На самом деле это решение ему далось непросто, врать самому себе — занятие бесперспективное. Северинов понимал, что причина в другом: все последние дни образ мелкого мешал ему работать. Он постоянно думал о том, что сейчас тот делает, одёргивал руку, которая тянулась к телефону, и мчался на обед домой, чтобы побывать там всего десять минут. Влас устал от такого режима. «Пусть будет на глазах. Попробую. Вдруг так будет лучше», — вывел итог размышления Влас.
И вот теперь он позорит его на весь банк: слишком громко говорит (в офисе нужно цедить слова, а не разевать рот), слишком активно вертит башкой, не идёт, а подпрыгивает, назвал Анатольского из кредитного отдела «дядечкой», а Нинель Рихманн, пережившую около десяти пластических операций, хотя и шёпотом, но на весь лифт окрестил «мумией». Конечно, весть о том, что Северинов–младший привёл какого–то парня с собой, быстро облетела всё заведение. Поэтому целый день народ ломился с разными важными и абсолютно никчёмными делами и вопросами. И даже пожаловал отец.
— Ух ты, какой птенчик! — сразу с порога начал он. — И чем это он занимается?
