И Влас согласился, чтобы привередливый ахалтекинец Барс стал Славкиным другом, хотя и видел раньше, что этот жеребец чересчур горячий и мятежный — не чета его рассудительному и чуткому к командам Гвидо. «Ничего, небось шею не сломает, — размышлял Влас, — но самоуверенность–то этот конь у него укоротит».
Не тут–то было! Барса как подменили: никакого пыха ноздрей и яростного глаза, никакого брыкания и недоуменного разворота шеи с короткой гривой к надоедливому седоку. Славка, во–первых, очень лихо вскочил в седло, при этом сам укоротив стремена, как будто для галопа. Во–вторых, неожиданно верно стал разговаривать с животным, причмокивая и присвистывая так, что тот тут же повиновался ему. В–третьих, продемонстрировал сразу правильную посадку спины, положение ног. В–четвёртых, тут же припустил, спокойный шаг его не устраивал — скомандовал и погнал рысцой. Георг немедленно отстал, он любит только неспешный ход и обломовское философствование на фоне среднерусской равнины. А Власу пришлось следовать за вертлявым воспитанником, который так неожиданно оказался лошадником.
Мимо маленького леска по просеке, свернув на широкую утоптанную тропу, смахнув пыльцу с каких–то высоких розовых цветочков, мимо опушки с загадочным кособоким уродским строением и по песчаной дороге вдоль бесконечного поля, засеянного какой–то кормовой культурой. Сначала рысцой, потом Славик развернулся и нагло продемонстрировал «фак» своему властному хозяину, что смотрелся знатным баронетом на точёной фигурке густогривого Гвидо. Парень принял лихую стойку, прижавшись коленями к корпусу Барсика, поднявшись на стременах, пригнувшись к самой шее, свистнув протяжно сквозь зубы — это он пустил жеребца галопом. Барс по–ребячески взлягнул и, взбив копытами песок и пыль, припустил вскачь, стремительно отдаляясь от чопорного преследователя.
— Вот паршивец! — вскричал азартно Влас и тоже пришпорил коня и в манежной манере, прямо удерживая спину, погнался за наглым «будёновцем» — неуловимым мстителем.
Проскакали мимо рукоплещущего ароматами поля, вновь погрузились в рощу, где терялись все звуки и порой по лицу скользили берёзовые липкие веточки. Вылетели на чудную ромашковую лужайку, напугав каких–то больших птиц. Славка улюлюкал и свистел, выбившаяся из–за пояса рубаха развевалась горбатым парусом. Влас преследовал молча, сжав зубы и весело прищурившись. Его редкой в России породы конь, казалось, тоже прищурился и сжал зубы, бежал, красиво вздымая ноги, почти не раскачивая корпус, врезаясь во встречный ветер широкой грудью, красуясь шёлковым хвостом и длинной гривой. Не то что Славкин Барсик, тот если бы мог, то тоже улюлюкал! Конь–гепард с азиатским глазом, конь–юноша, сухой и стремительный, резво удирал от конкурента голубых кровей, яростно раздувая ноздри. «Догоню! Догоню и…» — стучало в голове Власа. «Догони! Догони и…» — отзывалось аллюром в Славкиной кипящей крови.
Они уже давно свернули с обычного, утверждённого маршрута: летели через угодья захудалых фермерских хозяйств и брошенное колхозное поле, поросшее наглым бурьяном и разлапистой мать–и–мачехой. Они уже отстучали громкую чечётку по деревянному мостику над живописной речушкой–ручьём. Они уже были близко к горизонту, к печёному солнцу, оставляя за собой незасмотренные пейзажи. Выпендрёжник–каскадёр Славка вдруг отцепился от поводьев, расправил руки, как будто на носу «Титаника», и заорал:
— Я властелин мира–а–а…
Выкрутасы тут же сказались потерей скорости, и Гвидо стремительно нагнал вороного Барсика. Подчиняясь только какому–то хозяйскому рефлексу, Северинов протянул руку и ухватил преследуемого за рубаху, но остановить или перетянуть к себе лихого наездника оказалось невозможно. Тот вцепился в конскую шею, прижался и резко перевёл Барса на иноходь, так что Влас оказался впереди, а так как при этом он ни за что не хотел отпустить Славкину рубаху, то вдруг вылетел из седла, инстинктивно перекатился по земле, чтобы не оказаться под копытами Барсика, и затих. Славка же проскакал ещё по инерции почти сотню метров параллельно с высокомерным Гвидо, перехватил его поводья и остановил ход. Спрыгнул с высоты седла практически по–каскадёрски и впилил к лежащему среди разноцветья и изморённой солнцем травы Власу. Тот лежал бревном, и глаза закрыты.
— Бля–а–а! — заорал Славка и бухнулся на колени рядом с предполагаемым трупом. — Влас! Ты чо? Я щас скорую, я щас, я быстро! — И свистит своему конику. Но умчаться за подмогой не получилось. Северинов вдруг мгновенно ожил, схватил парня за грудки и дёрнул на себя. Тот чуть было не вмазался лбом в подбородок притворщику, опёрся на руки и выпучил глаза.
— Какого чёрта ты сегодня ныл, что не хочешь ехать в клуб? — неожиданно зло процедил Влас. — Какого чёрта ты изображал робкого неумёху, если ты скачешь как заправский жокей? И не нужно мне рассказывать о деревенском детстве. Сейчас в деревне скакунов не разводят, только на конезаводах! Отвечай! — И держится крепко, и смотрит испытующе, и увильнуть не даёт.
