«Я выдержу, я вынесу, я буду сильным, я буду сильны–ы–ым…» — протяжное «ы» — то ли вой, то ли рык, нечеловеческое соло. Спасала прохлада бронированной стали, в которую он упёрся лбом. «Тупым лбом, тупы–ы–ым! Я был слепы–ы–ым!» — звук «ы» своей заунывностью убаюкивал сознание Власа. Много картинок, много сцен из той слепой жизни, что теперь ясно представлялась великой ложью и тщательно подготовленной импровизацией: выбритое тело, белые носки и зубы ещё белее, хитрые глаза под столом, что спрятались от папарацци, специально составленная речь с правильными ударениями в сложных словах, песня сплинов и вот это «я теряю себя», а ещё Барсик, что слушался седока, а ещё тело в розовой рубашке, что исполняет слишком точные, слишком модные движения под драм, а ещё Гюго, прочитанный насквозь и навзрыд, и эта чёртова ручка цвета золота, что была передана мистеру Хиллу, этому чёртовому америкосу… «Ы–ы–ы…» — сколько горьких слов на эту букву, на этот звук. «Я выдержу, я вынесу, я сильны–ы–ый!» Ему хотелось выть, постепенно вытягивая боль со звуком «ы–ы–ы», но Влас не умел выть, не умел плакать, не умел «сыпать пеплом» прилюдно. От этого было ещё тяжелее.
Дэн, конечно, растерялся, он не видел своего друга в таком виде. Ни–ко–гда! («Воды? Валидола? Скорую? Может, отцу позвонить? Что делать?») Анжела, мудрая женщина, врезала со всей дури по белому искажённому лицу, по страшной маске, что улыбалась уродской патологической улыбкой Гуинплена. И Влас сдулся, вздохнул наконец, сник, прислонился к бронированной дверце сейфа, остыл, закрыл глаза, умер.
— Анжела, что мне делать?
— Искать! Кто, если не ты? Найди его!
— Анжела, я заслужил…
— Он тоже! Будь сильным! Тш–ш–ш…
— Что со мной?
— Любовь…
Влас был растерян, он никогда не испытывал такого разрывающего чувства, и он не мог толком объяснить, какие бури его терзают: и жалость к себе, и обида на судьбу, и агония надежды на счастье, и нежность воспоминаний арбузного поцелуя, и ненависть к тому, кто этот поцелуй дарил, и усталость от бессонной ночи, и жажда деятельности — думать, искать, бежать, возвращать. Ко всему этому букету добавлялось неприятное предвкушение разговора с отцом, который Влас решил не оттягивать. Нужно это сделать уже сегодня. Вместо банка Влас поехал в дом родителей.
Отец удивился, он уже по растрёпанному виду сына понял, что у того случилась беда. Без ненужных прелюдий Григорий Тимофеевич кивнул в сторону кабинета, закрыл за собой и сыном дверь на защёлку, когда они туда зашли, и не в бровь, а в глаз:
— Птенчик?
Влас мотнул головой и мужественно начал рассказ. Отец слушал, не прерывая, сидел с каменным лицом, смотрел в пол.
— …я полагаю, что он разбил аквариум и залил термостат специально для того, чтобы легально отключили электричество. Это, видимо, было необходимо ему для того, чтобы отключить сигнализацию и видеонаблюдение, а может быть, и чтобы обесточить электронику сейфа, у него был примерно час, чтобы ввести пароли. Я не знаю, как он это провернул. Программка от электронного кода у меня даже не дома, а механический замок… там вроде тоже долго нужно подбирать. Короче, он унёс рисунки Серова, драгоценности, деньги — это вскрытая пачка стодолларовых купюр, тысяч семь там было. Акции и облигации оставил. Паспорт, я уверен, поддельный. Пап, я знаю, я растяпа и кретин.
Григорий Тимофеевич закрыл глаза и мягко откинулся на спинку кресла. Могло показаться, что он заснул, но Влас прекрасно знал, что отец именно так принимает решения, «мозгует». Через длительную паузу он, не открывая глаз, сказал:
— Думаю, что ты сейчас будешь его искать.
— Да, — твёрдо ответил Влас.
— Когда найдёшь: от драгоценностей он уже избавился, Серова продал, от денег и подавно ничего не осталось… Что будешь с ним делать? Сдашь его полиции?
— Нет.
— Поставишь «на счётчик»?
— Нет.
— Закроешь в этой своей комнате садистской?
— Нет. Но мне нужно его найти.
— Ясно. Тогда, раз ты его не будешь пороть, приведи его ко мне, выпорю я, а ещё руку пожму и предложу ему должность главного специалиста по придуркам… — Григорий Тимофеевич вдруг ожил, верхняя губа у него дёрнулась, и он продолжил уже достаточно громко и грозно: — Сколько раз я тебе говорил, что с людьми нельзя играть? Вот ты и заигрался! Это ты ещё легко отделался, хотя, конечно, Серова жалко, да и колье Василисы дорого нам. Бери отпуск, твои греки подождут. Делай, что надумал, но службу безопасности задействовать запрещаю, ни к чему этот позор.
И Влас стал «делать». Сначала они с Георгом съездили в «Поляну». Все фигуранты, которых так хорошо запомнил Георг, были на месте: и официантка Оксана, и брутальный мужик, и парень из автомойки. Они прекрасно помнили «того парня», так как за такой отличный, хотя и странный спектакль он им неплохо заплатил, от них тогда требовалось не переборщить, то есть не убить чучело. Но исполнителя главной роли никто толком не знал, говорили, что он появился тогда за два дня и исчез сразу после действа, больше его не видели.
