Суровый хозяин толкнул Славика сразу в душевую кабину, а не в фарфоровое ложе ванны. Пахнущее чесноком, водкой, пивом, бензином и ещё чем–то стыдным чучело возмущённо замычало, прислонившись пузом к зеркальному кафелю и недоуменно уставившись в своё собственное отражение, искажённое треугольниками амальгамы. Влас быстро снял галстук, брюки, носки, оставив лишь палевого цвета рубашку, рассудив, что её всё равно нужно в стирку. А потом уверенно и без намёка на брезгливость вошёл в кабинку. Резко, не церемонясь, снял со Славика джинсовку, бросил на пол в угол. Профессиональным движением работника морга выпростал футболку, и этот элемент турецкого конфиската полетел туда же, к курточке в угол. Славик недовольно забурчал. Следующими на очереди были джинсы. Парень попытался помешать Власу, уцепился полутрезвыми руками за его руки, выкрикнул что–то про «береги честь смолоду», но хозяин ванной комнаты был сильнее, циничнее, трезвее в конце концов. Ударил по рукам, стукнул непослушного лбом о кафель и умело расстегнул немудрёную застёжку. Вниз стянул штаны вместе с трусами, сел на корточки и заботливо «выставил» сначала одну ногу, потом и вторую из этих опорок, не поднимаясь, снял и носки. На мгновение у него появилась мысль: «Подозрительно белые носки при общей грязи!» Но ведь белые. Какая безвкусица! Надо выбросить!
Как только жертва будущего перевоспитания была оголена, до неё наконец дошёл холод открытой кожи. Славик вдруг скукожился, забился в угол прозрачной кабинки, пряча самое ценное — мужское достоинство. Влас мимоходом отметил странные синюшные пятна по позвоночнику от копчика почти до лопаток. Трудно представить, что это от ударов… Хозяин решительно нажал кнопку красного цвета, и из длинной панели весело и хлёстко полилась перекатом, а не круглой струёй тёплая вода. Славик запищал:
— Уи–и–и…
Это совсем не веселило Власа. Он вытащил из маленькой тумбочки две махровых варежки–мочалки, надавил на них гель из большой бутыли и решительно вошёл в кабинку.
— Ой–ёй–ёй… Кто вы? Ты! Блядь! Что за щекотун? Я го–о–о–олый? Мне надо домой! Ай! Ой! Мне больно! И такая хуетень целый день! Хи–хи… это мои подмышки! Я охуеваю… А–а–а! За что? Пф–ф–ф… Вода горячая! Это–о–о я–а–а в зеркаликах? А чо с губой? Кто–то наебнул? А–а–а! Не бейте меня! Я же пф–ф–о–ф–кх–х… Поосторожнее! Фу, какой горький шампунь! Щас спою! Но не отрыва–а–аясь на звё–о–озды смотрю и разлёта–а–аюсь по не–е–ебу салютом, разве не слышишь, что я говорю, парни не пла–а–ачут, это не круто. Най–най–на… Блядь! Больно же! Помогите–е–е…
— Стоять! Рот закрыть! Не трепыхайся… Да чтоб тебя… Заткнись уже!
Омовение подзаборного ниочёмыша никакого сексуального подтекста не имело. Хозяин дёргал, шевелил, толкал клиента, круговыми движениями вспенил ароматную массу на спине, на боках, поймал руки, прижал ладони своей ладонью к кафелю повыше, распиная на «зеркаликах» бедолагу, и нещадно, до красноты, натирал, выскребая из пор всю провинциальную грязь и вонь. Когда же омываемый вздумал петь, то темпераментно завилял худыми бёдрами, потопал пятками и даже попытался изобразить «фонарики». Но на этом моменте Влас резко повернул Славика к себе передом, придавил его к стене за шею и словно удав впился в мутно–голубые глаза своего «гостя». Левой же рукой Влас продолжил священное омыление объекта: плечи, грудь, живот, бока и даже в пах полез!
— Мамочки! — тоненько произнёс Славик, только сейчас осознав, что не иначе как к маньяку в душ попал по–пьяни. Он не увидел в глазах этого чёрного человека ничего человеческого, ничего дающего надежду на спасение или бегство. Каменное лицо Власа покрылось каплями общей воды, ноздри раздулись, жилы на шее и на руках напряглись. Рубашка насквозь промокла, высвечивая тёмные волоски на груди и кружки сосков, золотая цепочка с увесистым знаком льва перекосилась на плечо. Он не моет, он наказывает бедного Славика. Резко придавил парня к кафелю и скомандовал:
— Стой ровно, сейчас ноги! Будешь материться — оборву твой отросток!
— Мамочки! — повторил заклинание Славик и вытянулся по стойке смирно, пока истязатель длинными движениями прошёлся и по внутренней, и по внешней сторонам ног, накруголял вокруг коленей, втёр мыло в щиколотки и даже в стопы. Влас деловито встал, переключил режим водостока с панели на душ, снял кругляш с форсунками со стойки и направил больно бьющую струю на Славика. Так, наверное, моют свиней перед убоем? Но и это не вся процедура: ещё же где–то была голова!
Не церемонясь, выдавил на макушку Славику того же геля и, сняв варежки–мочалки, стал массировать голову. Почти нежно провёл пенной рукой по лицу, пожамкал уши и тут же врезал засранцу по щеке, как только тот выплюнул струёй воду изо рта прямо на Власа. Когда смыл пену с головы, с глаз, с шеи, то железным тоном, глядя прямо на жертву, заявил:
— Глаза открыл! Так. — Повертел мокрую голову–кочанчик за подбородок, удовлетворённо вынес вердикт: — Нормально. Даже симпатичный. Запомни, меня зовут Влас. Повтори!
— Ну и имя!
— Повтори!
— Уй! Влас!
