Незнакомую девушку звали Люда, моложавого пятидесятилетнего с лысиной – Саша. Но если к Саше все и обращались – Саша, то Люду все называли – Клюква. Уже потом они рассказали, что когда-то в пионерлагере Ольге дали кличку Лимон, а Люде Клюква. Клюква прижилась, а Лимон нет. Ольгу Никита знал с того дня, когда узнал Таню. Ольга практически не изменилась, была всё такая же изящная, миниатюрная, фигуристая, бойкая и общительная. Парень её был задумчив, словно молодой поэт, пропивший отцовское состояние и теперь существующий только на гонорары от творчества. Звали его Паша. Похоже было на то, что у всех дам были парни, а у Тани нет. Это открытие немного даже ошеломило Никиту. А в какой он здесь роли?.. Отчего-то захотелось рассмеяться. Но здесь к нему подошла Радуга, она вышла из кухни, куда уносила его пакет с провизией. Она подошла к нему вплотную, взяла за локоть и сказала очень по-домашнему:
– Мы тут по-свойски… как когда-то в общежитии университета… помнишь? – глянула Таня внимательно, так внимательно, чтоб он это заметил.
– Плохо, – ответил Никита сухо, пожалуй, даже очень сухо, но ответил только ей одной, – давно было.
Настроение как-то само по себе стало снижаться, пульс участился и даже сама блистательная Радуга, за которую он ещё недавно готов был отдать весь мир… весь свой мир без остатка, оставшись только с миром Тани… та самая Радуга сейчас чуть померкла. Померкла лишь потому, что… Ну, ведь глупо, когда все уже взрослые люди, собираться «пара на пару» у кого-то в квартире, напиваться… продлённый век студенчества? Никита смотрел Тане в глаза, молчание чуть затянулось. Глаза Тани – зелёные в обрамлении чернющих ресниц, длинных и густых, с тонкими чёрными бровями сверху, смотрели на него в ответ где-то даже умоляюще, умоляюще, скорее всего, оттого, что Таня не хотела лишнего скандала, даже простого явного неудовольствия нового гостя, глаза Тани просили не устраивать ни первое, ни второе. Она чуть сжала его локоть и сказала:
– Всё хорошо, просто мы не подготовились. Мы тут с Ольгой живём… дома у себя живём… видишь, Клюква одета?
– Ну, так наливай… те? – сказала на это Никита.
– О! – оценил Паша и поднялся с подлокотника кресла Ольги, – То по-нашему! Паша, – представился он и протянул руку. Саша тоже за ним протянул руку, но протянул руку гораздо более вяло, как-то так заметно вяло, можно сказать даже, показательно вяло. Когда Никита пожал руку, он более уважительно на него глянул.
После трёх рюмок Никита оказался на диване рядом с Таней. Она, вроде как сама, к нему присела, как всегда весело и непринуждённо, словно так было всегда и вообще – она его девушка. Халатик сразу немного разошёлся, и красивые ножки Радуги сверкнули для всех.
– Расскажи, как жил? Чем и кем? Почему не женат? Мне Андрей говорил, что ты не женат.
Никита, конечно, пришёл не исповедоваться. Но говорить, кроме как о прошлой жизни, сейчас было вроде и нечего.
– Как там универ? – спросил он.
– А что универ? – удивилась Таня, – Я универ год не видела, я год после учёбы отработала в Сыктывкаре… в школе.
– Ты почти не изменилась, – сказал он, смотря ей в глаза, – только…
– …только?
– Только вот решимости стало больше… может, это взрослость?
– Давай про тебя? Ты вон у нас – атлет целый, большой, сильный. Чем жил? Кроме работы? Ты у нас всегда отличался в университете тем, что был интересен сторонней жизнью.
– Не понял?
– Помнишь, на синтезаторе играл в каком-то ансамбле? После лекций запирался в актовом зале и занимался на фортепиано?..
– Ну да… – согласился он, вспомнив университетскую жизнь.
– А сейчас занимаешься всем этим или уже время не то, жизнь другая, лень и всё прочее, что приходит с годами?
– Всё на месте, – ответил твёрдо Никита.
– Ух, ты! – явно вырвалось у Тани, она внимательно посмотрела на Никиту, даже более чем внимательно, можно сказать, продолжительно-пристально, договорила тихо, – Даже завидно.
При этих словах Никиту словно забросили в далёкие годы его учёбы в университете. Общежитие, пьянки, лекции с больной головой, секция тяжёлой атлетики, куда он ходил, вечерние клубы, друзья, и везде: Таня, Таня, Таня… Одна Таня, которую он боготворил как девушку из другого мира, как единственную, которая была непохожа ни на кого вокруг, ни на одну другую, которую не могла заменить ни одна другая… Таня.
Когда он танцевал с ней в клубах, то казалось, что сцена растворялась, танцевальный пятачок расширялся, люди рядом сливались в одну пёструю стену, музыка лилась с неба… И вот только эти ясные зелёные глаза… чёрные брови, чуть подведённые каким-то цветом веки… Радуга.
