– Да шутка, – явно и громко зевнул Сергей, – я ещё дома у себя торчу. Скучно. Работа с обеда.
– Работа с обеда, но явиться-то ты должен, получишь от Вити Александровича… а то ещё хуже – не получишь материальную помощь к отпуску.
– Точно, – ещё раз зевнул Сергей, – лечу!
Лена Каневская, стол которой стоял вплотную к столу Мишки Боброва, встретила его на улице, возле личной машины «Опель», что он прикупил совсем недавно и берёг его пуще глаза своего. Он кивнул ей довольно учтиво и бросил небрежно: «Привет!», она кивнула в ответ, сказала: «Здравствуйте», прошла мимо. Бобров, внимательно осматривая колёса своей машины, сразу успел осмотреть стройные ножки Каневской, она это заметила в десятый раз. Войдя в редакцию, Лена прошла к своему столу, поставила на стол сумку, хотела сразу позвонить очередному начальнику, удостовериться – нет ли изменений со временем съёмок, здесь взгляд её упал на стол, и Лена остекленела. Лена окаменела и одеревенела. Она стояла вначале спокойно, потом аромат цветка стал проникать в её сознание и сердце, она смотрела на белый бутон, который казалось, прямо на глазах распускался всё больше и больше… Она ухватилась одной рукой за стол, второй хотела ухватиться себе за лоб… Здесь в редакцию вошёл Бобров, кивнул уже пришедшим товарищам, что сцену эту наблюдать со своих мест не могли, прошёл к своему столу и тоже увидел на столе Лены розу…
– Ты чего, цветочки любишь? – спросил он.
Лена бросила взгляд на Боброва. Бросила обычный удивлённо-презрительный женский взгляд на двадцатипятилетнего парня, и тот в один миг понял, что с этой барышней проиграл на всю оставшуюся жизнь. Женщины не всё прощают. Измену – могут. Гадость – могут. Даже подлость – могут. Но! Плевок в душу?.. Плевок в чувства? В те чувства, о которых женщина и сама может не знать до определённого момента… Нельзя лить чернила на белую простынь девственницы!
Лена быстро села в своё рабочее кресло, потому как поняла, что сейчас может упасть. Когда села, мысли немного собрались вместе. Она в один свой женский миг, долю секунды просчитала все возможные варианты: откуда?.. Кто?.. Почему? Зачем? Или за что? За долю секунды Лена отсеяла и случайность, и розыгрыш, дурака Боброва (это ласково) вообще вычеркнула. Она смотрела на цветок, боясь взять его в руки, лишь сумку отодвинула чуть подальше, чтобы случаем не упала на розу. Мало ли что? Эти дамские сумки!.. Доля секунды прошла, она осторожно, словно и в самом деле боялась уколоться шипом розы, подняла цветок, поднесла бутон к лицу… запах розы теперь уже просто волной обдал её всю, с ног до головы. Если бы ей разрешили сегодня не работать до обеда, так бы и просидела дурой полной до обеда, вдыхая аромат. Когда же роза оказалась в её руках, Лена быстро, трезво поднялась на ноги, вышла из редакции. Все, кто увидел цветок в её руках – все зашептались. Все, кто увидел цветок в её руках в коридорах студии – все перемигнулись. Если не было с кем перемигиваться, перемигивались сами с собой. Лена прошла в комнату операторов. Там было пусто. Она нашла в курилке Женьку Орешина, едва хотела спросить его, как тот, головой мотнул, кивнул на розу и сказал:
– Боже мой, прелесть какая! И Вам так идёт, Елена! Похоже, белый цвет – Ваш.
– Спасибо, – как можно сдержаннее ответила она, – Вы не видели Сергея?
– Дядю Серёжу? – удивился он, – Так он ещё не пришёл, Бобров сказал, что недавно ему из дома звонил… Кто подарил? – кивнул он на розу.
– А вот! – сказала Лена.
Она вышла из студии. Хоть Каневская и была барышня сверхвпечатлительная, но, когда есть на то необходимость, в каждой женщине просыпается такой реалист, что мужчинам только и мечтать! Лена обошла студию всю. Обошла, и вдруг невдалеке от студии увидела господина Русских. Причём, тот не то чтобы шёл к студии, а как-то шёл, прогуливаясь, к студии. Она прямо направилась к нему. Встретились за пределами студийного двора. Лена держала розу, как можно было бы держать новорождённого ребёнка.
– Привет! – сказала она ему совсем нейтрально, – Гуляем?
– Да нет, – быстренько отбрехался тот, – на работу иду. Привет! Хорошо выглядишь.
– Да Вы что? – округлила та глаза, столь явно для него, что у Сергея сердце сжалось: раскрыт!
– А что? – сбился он. Смешно было видеть – мужчина, четверть века занимавшийся спортом, за четверть века исходивший половину заполярной тундры пешком, замерзавший в горах Полярного Урала в жуткую метель февраля после съёмки праздника дельтапланеристов, когда шли «по верёвке» и поочерёдно каждый парень тащил на себе раненного дельтапланериста; смешно было видеть: мужчина, что провалился в пропасть Нефритового ущелья, зимой, самостоятельно оттуда выбрался, изорвав в клочья всю одежду, пришёл в лагерь почти голый в тридцатиградусный мороз, но… телекамеру сохранил… Вот такой мужчина сейчас места себе не находил.
– Представляете, – начала театрально Лена, голосом одобряющим, но пронзительно возмущённым, – прихожу на работу, а там… вот! – и подала ему цветок, словно ребёнка.
– Не-не-не! – выставил руки перед собой Сергей, – Я при чём?
