Когда она села вместе со всеми, как это принято, в зрительном зале, чтобы слушать новую пьесу, которую собирались ставить, уже никто пьесу и не слушал. Мужчины как-то головами вертели, женщины нервно ёрзали. Так продолжалось практически до самого конца вечера, успокоились все лишь тогда, когда Шахов скомандовал «расход» и все стали одеваться. Трое парней решили предложить помочь Аиде одеть лёгкую курточку. Она отказалась, сказав, что «умеет сама». Но здесь рядом оказался полу-трезвый Шахов, что свой кожаный пиджак снимал с вешалки. Едва он пиджак надел, как Аида, совсем ненавязчиво, свою курточку ему отдала и попросила негромко, не привлекая внимания:
– Вы не подержите?
Он помог ей одеть куртку, совсем даже и не подозревая ни о чём. Шахову было не до того. Впереди вечер, потом ещё и ночь… а там мысли, мысли, мысли… Ребёнок ещё вчера улетел к бабушке в далёкую Среднюю Россию. С одной стороны, это развязывало руки, с другой, теперь Лёшка остался совсем один. Где, в какой стороне, находилась неверная супруга он не знал и знать не хотел. Хотел Лёшка лишь оружия, какого-нибудь огнестрельного оружия, чтобы метров хотя бы с десяти – бац!.. Парфёновскую собаку!..
Так получилось, что вышли из Дворца культуры они вместе, Шахов даже двери придержал, чтобы Аида прошла наружу. Она сказала негромко, вежливо: «Спасибо», он так же вежливо кивнул.
Так получилось, что им оказалось немного по пути. Аида задала несколько театральных вопросов, Шахов весьма театрально на них ответил.
Так получилось, что разговор зашёл чуть дальше и прошёл чуть дольше… Они дошли вместе до центрального универсама посёлка, здесь вошли вместе в магазин и вместе стали ходить между прилавков. Шахов выбирал себе водку и закуску. Аида просто гуляла рядом.
Так получилось, что из магазина они тоже вышли вместе. Вышли вместе и пошли куда-то вместе. Аида сказала:
– У Вас очень большая боль на лице.
– У меня осталось лицо? – удивился Шахов.
– У Вас остались живые, одетые в грусть, глаза, – сказала она.
– Интересное сравнение, – заметил Шахов, профессионально занимавшийся лет двадцать поэзией, занимавший на тот период общественный пост председателя городского литературного объединения, – одетые в грусть глаза… – повторил он задумчиво.
Глянул на девчонку внимательно, словно вспомнить хотел, где мог видеть? Не вспомнил, потому сказал так:
– Когда человеку без разницы – что сегодня, что завтра, когда человеку нет смысла искать в жизни стержень, когда помощи уже ждать неоткуда, когда заканчивается энергия жизни…
– Когда человек не хочет бороться, то никто его заставить не сможет, – вдруг перебила его пафосную речь Аида, – когда человек сдаётся перед жизнью сам и упоительно рассказывает об этом всему окружающему миру, помогать ему бессмысленно. Когда человек находит удовольствие в занятиях самоуничтожением…
– Да что ты знаешь про моё самоуничтожение?! – вдруг заорал Шахов ей в лицо. Он крикнул и был тут же очень удивлён, что Аида не отшатнулась от страха, а просто выслушала этот бабский вопль. Они стояли уже возле подъезда Шахова. Жил Лёшка на пятом этаже… Он схватил девчонку за шиворот, и так, держа её за шиворот, словно боялся, что сбежит, затащил к себе на пятый этаж. То есть протащил по всем лестничным пролётам за шиворот, и девчонка не издала ни звука. Так двери открыл, так в квартиру затащил. Аида молчала.
В прихожей он её отпустил, сказал:
– Ботинки сними, вчера полы мыл.
– Конечно, – тихо согласилась она и стала разуваться.
– Проходи на кухню, будем пить водку, – приказал Шахов.
– Конечно, – вновь согласилась она и прошла в кухню.
– Куртку сними! – крикнул Лёшка, – Не в пивнухе!
– Конечно, – согласилась она, быстро стащила куртку и повесила ее на ручку двери в кухне.
Зашёл Лёшка, бухнул бутылкой водки о стол, выбросил на стол рядом какую-то закуску, сплошь из неплохих консервов, налил сначала себе водки с полстакана, выпил, Аиде даже не предлагал, потом глянул на девчонку и задал вопрос до того нервным, истощённым голосом, что она и ответить не смогла:
– Что ты знаешь про моё самоуничтожение? Что ты знаешь про мою борьбу в жизни?.. Что?! Сядь!
Аида без слов села за стол напротив Лёшки, руки сложила на коленях. Молчала. Слушала. Как-то странно было смотреть на эту девушку, появившуюся в жизни Лёшки из ниоткуда, странно было смотреть, что она совершенно его не боялась.
Лёшка выпил ещё немного водки, закусил очень нахально, что называется, в лицо, малосольным огурцом, яростно им хрустя, смотрел на гостью свою, большее похожую на пленницу, с превосходством борова над козой. Наконец в голову пришла одна-единственная, верная и правильная мысль: «А она ведь ровно в два раза младше меня? Почему же я не знаю, что делать? А что мне знать? За неё… как говорится – год за килограмм! Малолетка. Малолетка, а всё туда же – учить дядю, у которого уже свои дети. Все они, малолетки, такие – чуть попробуют на чердаке сексу, и давай строить из себя взрослых! Показывать, как жить надо, хоть, как жить надо, не то что не знают, а вообще понятия не имеют».
