– Ничего, овощной борщ – это не консервы, всё желудок не испортите.
– Спасибочки.
Она уже с неприкрытым сожалением посмотрела на него, ушла в прихожую, там сразу послышалось, как застёгиваются её изящные полусапожки. Шахова словно тепловозом с места сдёрнули. Лёшка вскочил, бросился к дверям, тут же очень быстро, но не очень умело, немного всё же пьяно, расстегнул её полусапожки, стянул с неё обувь и за руку, можно сказать, утащил в комнату. Усадил в кресло, точнее – бросил в кресло, держа за руку и раскрутив её по комнате, присел сразу перед ней на корточки. Аида в лице даже не изменилась, словно знала, что он так и сделает.
– Можешь не уходить? Просто не уходить? Можешь? Хотя бы пока? Можешь?
Она пожала плечами и честно сказала:
– Не знаю. Я же не одна живу?
– А с кем?
– С папой, с мамой.
– Ну, – Шахов глянул на часы, часы показывали десять вечера, – ну, хоть тридцать минут?
– Хорошо, – согласилась она, глядя ему прямо в глаза. Шахов посмотрел ей в глаза, взгляды встретились, и Лёшка глаза отвёл в сторону.
Лёшка на ноги поднялся, вздохнул глубоко, как обычно вздыхает человек в состоянии алкогольного синдрома или алкогольного опьянения, когда кислорода не хватает и надо сделать дополнительный вздох, вздохнул Лёшка, в окно посмотрел, в голову само собой пришло: «Что со мной происходит? Сам себя довожу, или Ирка моя довела?..» Вслух сказал:
– Ты в наш театр зачем пришла? Хочешь быть актрисой?
– Нет, – сказала она, – не хочу.
– Зачем пришла?
– Интересно.
– А быть кем хочешь?
– Не знаю.
– Ну, что-то тебе в жизни нравится?
– Нравится. Стихи писать нравится.
– Ну, это всем девчонкам нравится.
– Мне по-другому нравится.
– Так ты хочешь стать писателем?
– Не думаю. Это мой интерес к русскому языку.
– Что?! – чуть не упал Шахов, – Что ты сказала? Интерес к русскому языку?..
У него отвалилась челюсть, он забыл, что пьян, забыл про неверную жену, про то, что перед ним сидит девушка невинная, которая явно ему симпатизирует, забыл, что сам профессионально занимается писательским мастерством, поэзией, и в Республике Коми его знают как именно талантливого и настоящего поэта. Забыл про всё, хорошо хоть, вовремя челюсть нижнюю подобрал. Здесь Аида внезапно спросила:
– Можно, я сниму кофту? У Вас очень жарко.
Он глянул на её кофту шерстяную, потом глаза его опустились вниз на её высокую мини-юбку, на обнажённые красивые ноги в тоненьких чулках, сказал:
– Можно. Заголяться можно по полной, я всё равно ни на что не способен. По крайней мере, так говорит моя жена.
Аида сняла кофту и осталась в какой-то очень откровенной блузе без рукавов, руки её с тонкой кожей оголились по плечи, на груди был вырез, который то ли заканчивался, то ли начинался массой пуговичек, и Шахов понял, что жена его очень сильно ошибалась.
Аида села обратно в кресло, вновь посмотрела на Шахова, спросила:
– Почему Вы так удивляетесь, что человека может интересовать русский язык, если сами всю жизнь русским языком и занимаетесь?
– Ну… – начал он на очень хорошем русском, – ну… как бы… блин горелый, даже не знаю, как и сказать… не часто встретишь такого человека, чтобы в такие годы интересовался русским языком. Сейчас молодые люди интересуются иными вещами.
Аида на это улыбнулась ему своей тонкой улыбкой. Тонкая улыбка была потому, что губы её не вытягивались в стороны, а лишь уголки чуть приподнимались вверх. Она хотела что-то сказать, это было видно, Шахов тоже увидел, остановился, ждал. Аида сказала:
– Иван Бунин, – сразу сказал Шахов, – Москва, тысяча девятьсот пятнадцатый год. Я думал, будет Есенин, – произнёс несколько пренебрежительно, – Ну-у… удивила.
Вытащил свою бутылку водки, посмотрел остатки, зачем-то поболтал бутылкой по кругу, словно хотел весь алкоголь со стенок собрать, и прямо из горлышка допил всё.
– Борщ, – сказала на это Аида и кивнула на кухню. Шахов поплёлся в кухню.
– Ты будешь есть? – спросил он оттуда.
– Я ночью не ем, – ответила она.
Наевшись борща, Лёшка совсем опьянел, прилёг на диван, извинившись, и тут же уснул крепким, пьяным, беспробудным сном.
Утром он проснулся как обычно, выпил аспирин, как обычно, умылся, как обычно, погладил рубашку, как обычно, пошёл ставить чай, как обычно… на столе увидел вымытую тарелку из-под борща с ложкой в ней. То есть – посуду помыли, а на сушилку не положили. Лёшка глянул по сторонам, потом заглянул в холодильник, увидел кастрюлю и… вспомнил всё. Смешно, конечно. Борщ, как катализатор памяти: глянул на кастрюлю, и сразу стал быстрее всё вспоминать, что вчера было.
