Ввечеру стали подтягиваться некоторые члены народного театра, кто-то пиво принёс, кто-то потом сгонял за водкой. У кого-то нашёлся домашний пирог с яблоками, потому как у кого-то был сегодня день рождения. День рождения не отмечали, но пирог с яблоками под водку и под чай пошёл хорошо. Шахова немного отпустило, но голова горела ещё яростней. Эта волна ярости была неуправляема. Лёшке вновь захотелось найти ружьё и застрелить подлеца Сашку Парфёнова, что ему всю жизнь испоганил, за минуты испоганил! Завалил супругу в кровать, и жизнь Шахова покатилась к лешему!
Лёшка вновь позвонил другу Витальке, вновь попросил ружьё. Виталька вновь ружьё не дал, потому как был не дурак и уголовную ответственность за своё охотничье оружие нести не хотел, даже если и был согласен, что Парфёнова следует застрелить. Шахов стал прорабатывать мысль, что, кроме ружья, есть ещё и холодное оружие, которое сегодня можно купить где угодно, но пачкаться поганой липкой кровью этой сволочи он не хотел. Но всё-таки та мысль, что выход из позора при помощи ножа есть, не оставляла…
Ведя эти внутренние рассуждения, Лёшка сидел у окошка, курил трубку с ароматическим табаком, что было строго запрещено во Дворце культуры, но режиссёр на свой страх и риск, зная положение Шахова, разрешал ему иногда баловаться. Так вот в этот самый миг, когда сознание Лёшки уже проработало: где и как он подстережёт подонка Парфёнова и как он ему сунет нож под ребро… на голову Шахову легла маленькая тонкая ладонь. Шахов затравлено обернулся – перед ним стояла Аида.
– Привет, – сказала она, – у тебя такая голова горячая. Температура?
Шахов даже не понял, что с ним произошло. Он просто забыл сразу и Парфёнова, и нож, и свою попытку к убийству человека, он забыл всё. Он не совсем даже осознал, что случилось, просто почему-то рядом с этой девочкой захотелось жить.
– Голова болит, – соврал он, – может, давление?
– Не мудрено, – улыбнулась она ему одними уголками губ, – вчера столько выпить.
– Сколько?
– Бутылку.
– Это много?
– Это очень много.
– Ну да. А я… я не очень вчера…
– Не очень, только воротник у куртки пришлось подшивать. У Вас руки железные.
Странное дело, рядом с этой девочкой Шахов чувствовал себя мужчиной, а рядом с Ириной в последнее время – тряпкой.
Он глянул по сторонам: никто не видит? Взял её за руки, сразу за обе, посмотрел ей в глаза, едва-едва взгляд ответный выдержал и спросил:
– Слушай, ты в школе учишься ещё или…
– В школе, – сказала она.
Шахов головой мотнул, как молодой бычок, которому что-то не понравилось, руки девчонки отпустил, сказал куда-то, но чтоб она услышала:
– Что ж ты такая маленькая?
Она на это улыбнулась, вновь так же, легко и тонко, улыбнулась и сказала:
– А какая разница? Разве для Вас это сейчас важно?
– Я не знаю, что для меня сейчас важно. Минуту назад для меня было важно найти ружьё… хотел вот холодным оружием обзавестись.
Аида даже бровью не повела. Посмотрела на Шахова серьёзно, даже более чем серьёзно, положила вновь руку ему на голову и сказала:
– Вот я и говорю: у Вас температура.
Лёшка удивился – он её за руки прежде, чем взять, три раза по сторонам глянул – не видит ли кто? Она делала всё столь естественно и столь откровенно, что вряд ли кто мог подумать о какой-то пошлости в её намерениях. Что ж за баба такая? Тьфу, ты, девчонка!
– Напьюсь! – сказал Шахов решительно, словно собирался, по меньшей мере, напиться перед боем с Левиафаном.
– Похоже, – сказала на это Аида.
– Напьюсь и убью его! – прошептал злобно он, забывшись, смотрел в сторону в пол, словно там уже видел поверженного с ножом в боку Парфёнова, – Убью, собаку!..
– Это несложно, – сказала ему Аида вслух.
Лёшка очнулся, глянул на неё, словно узнавая – она, не она? Потом удивлённо спросил:
– Убить не сложно?
– Конечно. Сзади подкрался, сунул нож под ребро… и всё!
Лёшка опешил. Таких слов никак не ожидал. Ожидал сожаления, мольбы о том, что делать этого не надо, девчачьих хлюпостей до слёз, что называется. Ожидал каких-то слов, что должны были его остановить от таких действий, ожидал… всего ожидал, только не этого.
– А что сложно? – несколько запальчиво спросил он, уже понимая, что сегодня не просто напьётся, а вдрызг напьётся, потому как иначе… иначе… он не знает, что может сотворить.
– Сложно человеком остаться, – сказала Аида.
– Он попрал мою честь, я должен отмстить! – чуть ли не гусарским голосом произнёс Шахов.
– Он насиловал?
– Нет.
– Тогда он ничего не попрал, – разумно сказала она, – он просто поиграл в мужчину-ловеласа.
– Так! Внимание! – раздался голос режиссёра, – Всех прошу сюда!
Этот голос отвлёк Шахова от Аиды, и он вновь прошипел:
– Убью-ю!
После репетиции, которая свелась сегодня к прочтению новой пьесы, обсуждению, кому лучше какая роль подходит, кто не против, расходились обычно. К Аиде никто не подошёл из парней. Но, когда он сняла свою куртку летнюю с вешалки, Шахов специально оказался рядом. Аида повернулась и попросила:
– Подержите?
