Шона не стала спрашивать, что именно произошло, легкой была ее смерть или агония длилась долго. Ни одного из тех вопросов, которые задают в случае смерти чьей-то жены. Повисло молчание. Шона держалась, не желая снова начинать разговор. Она задала один вопрос, мяч был на его стороне, приглашение исходило от него, так пусть Джеймс Бирн и отвечает сам за беседу. И наконец он заговорил:
– Уна никогда не была сильной, ты знаешь, ей тяжело давались даже такие обычные вещи, как подняться по лестнице или постелить постель. Ты ведь понимала это тогда?
– Нет, не понимала. Наверное, потому, что это была единственная известная мне жизнь. Я не знала, как живут в других домах, пока не потеряла тот единственный, что у меня был.
Он посмотрел на нее с видом печальным, как у бладхаунда.
– Она уже не была прежней после твоего ухода, – сказал он.
– Я не уходила, меня отослали.
– Шона, я пригласил тебя не для того, чтобы начать словесное сражение. В нем нет смысла, разве что оно тогда разорвало пополам твою жизнь.
– Тогда зачем ты меня пригласил? – Шона вдруг заметила, что с момента прихода ни разу не назвала его по имени.
Но как ей его называть? Не папочка и не мистер Бирн.
– Наверное, я пригласил тебя, потому что хотел сказать, какую огромную брешь ты оставила в нашей жизни, она ведь никогда, никогда уже не стала такой же, как раньше, с того дня…
– С того дня, когда ты отдал меня без борьбы, сказав, что таков закон, – с каменным лицом произнесла Шона.
– Но, Шона, как ни ужасно, это действительно был закон, – сказал Бирн со слезами на глазах.
В церковном зале пианист заиграл «Anniversary Waltz», Гарри вывел Мэриан на танцпол, и все зааплодировали.
– Первый танец невеста танцует со своим отцом! – объявил Гарри.
Матти, объяснявший сыновьям некоторые тонкости лошади, которая могла принести большой финансовый успех в следующем году, был перепуган.
– Я не очень-то умею танцевать, – в тревоге прошептал он.
– Просто расслабься, па! Мэриан тебя поведет, как она со всеми нами делает, – ответили ему.
Они прошли два круга по залу, и все их подбадривали, а потом начались общие танцы. Том выдал близнецам торт и мороженое, по фунту каждому, в обмен на то, что они посидят со старой леди в фиолетовом костюме и расскажут ей об Ирландии.
– А ты чем займешься, Том? – Саймон был полон подозрений.
– Буду общаться с гостями.
– То есть танцевать? – спросила Мод.
– Нет, просто разговаривать. Мне все равно не хочется танцевать после вас двоих.
Им это понравилось.
– А Марселла вернется, если ты согласишься жениться на ней, как ты думаешь? – спросил Саймон.
– Нет, я много раз ее просил об этом, но она предпочитала карьеру.
– И ей пришлось выбирать? Разве ты не мог бы согласиться? Как Кэти или жена Матти Лиззи?
– Это женщины, которые могут совмещать и то и другое, – объяснил Том. – Но карьера манекенщицы трудна, нужно много разъезжать.
Близнецы пожали плечами. Значит, к лучшему, что она ушла. Том согласился.
В садовой квартире сумели достичь той точки, где напряженный и холодный разговор немного оживился. Джеймс Бирн пригласил Шону к столу, усадил. Она испытывала противоположные чувства: была тронута тем, что он предпринял такие усилия, и злилась на его холодное, бесстрастное отношение к жизни, которое руководило им в течение многих лет молчания и пренебрежения. Они говорили о ее школьных годах после того, как она вышла из монастырской школы в маленьком городке. Она спокойно рассказывала о доме, куда вернулась, о матери, которая так и качалась между наркотиками и реабилитациями, об отце, который создал новую семью с более надежной женщиной. Ее старшие сестры, недовольные возвращением Шоны, твердили, что она уж слишком важничает. Она рассказала о смерти своей биологической матери в этом году, как она из чувства долга навестила ее в больнице, но ничего при этом не почувствовала. Он сказал, что они с женой всегда знали, что приемного ребенка им дали только на время и что, если обстоятельства в ее родном доме изменятся к лучшему, ей придется вернуться туда. Они, правда, надеялись, что этого никогда не случится. Он рассказал о том, как его жена постепенно стала полным инвалидом из-за пустоты их жизни. Сказал, что было невозможно оставаться в том доме после ее смерти, так что ему пришлось перебраться в Дублин и погрузиться в работу.
– Вот и я тем же занялась, – заявила Шона, приканчивая копченую рыбу и наблюдая за тем, как Бирн надевает кухонные рукавицы, чтобы достать следующее блюдо. – Я решила, что работа и есть единственный ответ, работа и что-нибудь, что выглядело бы как ее результат. Мне хотелось иметь место, которым я могла бы гордиться. Гленстар слишком дорогой для меня, но мне нравится называть этот адрес; мне нравится каждый вечер возвращаться в такое роскошное место.
– А как насчет любви, Шона? Она играет какую-то роль в твоей жизни?
