– Ушла из дому и нанялась в туристическое агентство стажером. За полгода я научилась всему, что только было возможно. И получила достойную работу в другом агентстве. У меня даже было два отпуска, один я провела в Италии, другой – в Испании. Это были единственные отпуска за всю мою жизнь. Еще мне по работе пришлось несколько раз съездить в Лондон, но отпуска у меня больше не было. Я помню свое волнение в день получения паспорта. Потом я работала в магазине одежды, потом в отеле, и к тому времени, когда получила место в «Хейвордсе», я уже была к этому готова.
– А твоя… мать?
– Я навещала ее каждую неделю… Видишь ли, ты ведь научил меня хорошим манерам. И как себя вести. Иногда она бывала под таким кайфом, что почти не понимала, кто я такая; иногда впадала в депрессию. Обычно я готовила ей суп, и иногда она его съедала, а иногда я находила его протухшим. Я не была единственной мученицей, сестры тоже к ней заглядывали. И мы никогда не ссорились. Они просто посмеивались надо мной. Леди Воображала, так они меня называли. А я молчала. Со временем они перестали обращать внимание на меня, а я на них. Теперь мы как чужие. На похоронах я смотрела на них и понимала, что совсем ничего о них не знаю, а они ничего не знают обо мне. – (Джеймс взял бумажную салфетку и промокнул глаза.) – Ты наконец понял, что незачем стирать носовые платки. Мы с мамой обычно говорили, что ты последний, кто пользуется льняными… – Шона внезапно осеклась.
Она осознала, что назвала его покойную жену мамой после стольких лет. Она протянула руку, а он одновременно сделал то же самое.
– Сколько времени потеряно зря, – сказал он.
– И какая большая часть жизни, – согласилась Шона.
– Мы должны никогда не допустить, чтобы это повторилось, Шона.
– Я благодарна так, что не выразить словами… за то, что ты связался со мной.
– Ладно. Я научился готовить три разных обеда. Ты пока попробовала только один, остались еще два, – сообщил Бирн, гадая, не зашел ли он слишком далеко.
– В субботу? – предложила Шона. – Не помню, когда я в последний раз так ждала субботнего вечера.
– Я завтра вернусь на работу, – заявила Кэти, сидя в халате за кухонным столом в Уотервью.
– Нет, это слишком скоро.
– Но врачи сказали, когда я буду чувствовать себя хорошо, а я уже хорошо себя чувствую.
– Нет, это слишком опасно… Ты не поправилась до конца.
– Я потеряла все, что могла потерять. От ребенка ничего не осталось, терять больше нечего.
Нил поморщился при этой фразе, при этом образе. Но Кэти не собиралась делать вид, что малыша просто не существовало.
– Мне все же кажется, ты не совсем в порядке, – возразил Нил.
– Я не совсем в порядке умственно, потому что расстроена, но с телом все хорошо, и ему просто необходимо заняться работой, а не сидеть тут целый день в одиночестве.
– Я вернусь пораньше, – пообещал Нил.
– Нет, дело не в этом.
– Я понимаю, что такое говорить неправильно, но во многих отношениях…
– Тогда и не говори.
– Ты же не знаешь, что я хочу сказать.
– Знаю, и пожалуйста, не говори этого! – попросила Кэти.
Нил засмеялся:
– Ты бы не выиграла в суде с такими аргументами.
– А мы не в суде.
– Пожалуйста, позволь мне закончить. Я лишь хотел сказать, что во многих отношениях эта печальная история встряхнула нас, заставила внимательно посмотреть друг на друга и осознать, куда мы движемся.
– Ну да.
– И я никогда больше не стану предполагать, что ты захочешь бросить все и последовать за мной туда, куда заведет меня моя карьера. Вот и все, что я имел в виду. Так будет правильно? – Нил смотрел на нее выжидающе.
– Отлично.
– Значит, в итоге ты не знала, что я собирался сказать. – И снова он ждал теплого ответа.
– Да, не совсем.
– О чем ты?
– Я думала, ты скажешь, что все к лучшему, но ты так не сказал, по крайней мере, не выразил словами.
– Я ничего подобного не говорил, и, если ты помнишь, я назвал это печальной историей. Когда я упоминал, что все к лучшему?
– Но ты так думал, Нил, – грустно ответила Кэти.
– Значит, сначала я был под судом из-за того, что собирался сказать, а теперь, когда я этого не сказал, я под судом из-за того, что ты ожидала услышать. – Нил казался обиженным.
– Прости, Нил, когда ты вот так излагаешь, все звучит очень резко. Но я этого не хотела.
– Да и я не хочу быть таким бесчувственным. Отдохни еще немного, – посоветовал он уже в дверях.
Кэти хотелось, чтобы все вернулось на круги своя, но, похоже, они с Нилом теперь не могли говорить о случившемся без того, чтобы ей не захотелось кричать и ругаться. Его холодный, логичный, адвокатский подход доводил ее до безумия. Ей хотелось, чтобы они вместе оплакали погибшего малыша, признали бы, что это была настоящая трагедия. Но Нил целенаправленно справлялся с горестями других людей, не понимая, что самое огромное горе было в его доме. Если он отдал бы ей десятую долю того сочувствия, которое проявлял к другим, переживал бы вместе с ней из-за потери ребенка, все могло бы быть хорошо.
