Никсоны говорили с каждым делегатом по очереди. Кандидат и его жена пожимали руку или брали за локоть того делегата, который оказывался напротив него или нее, и говорили несколько слов, иногда поглядывая на табличку с фамилией, но чаще узнавая лицо, которое запомнилось с давнего банкета или благотворительного обеда в Платте, или Акроне, или Эвансвилле, Чилликоте или Айова-Сити, в Колумбии (штат Южная Каролина) и в Колумбии (штат Миссури), в Боулдере или Форт-Коллинзе, в Фейетвилле (штат Арканзас) и в Фейетвилле (штат Северная Каролина), в Гаррисберге, и Кине, и Спокане, и в Форте-Лодердейле, и в Рели, и Батте — да, Никсон вскарабкался по всей вьющейся лозе республиканизма за прошедшие два года, завоевывал делегатов по одному и по два, потратив полчаса здесь, час там за разговорами, которые, наверно, включали и распоряжения, оставленные тетушкой Мэтти относительно своих похорон, и историю семейной фирмы. Два года он трогал самые незаметные и скромные струны делегатских сердец, и теперь это сказалось в том искусстве удовольствия, с каким он приветствовал каждого делегата, в движениях его рук — одних он брал за локоть, других хлопал по плечу, третьих передавал жене, сопроводив этот жест дружескими словами, ни разу не повторившись и для каждого делегата находя нужную фразу. Он все еще был скован в движениях, жесты его явно подчинялись команде мозга, например: «Возьми этого старика за локоть», но ему, несомненно, было хорошо, так как лучше всего ему удавалось быть любезным со своими людьми. И Пэт Никсон помогала ему, беря на себя главным образом жен и детей и делая это тоже искусно — ее лицо, напряженное и высокомерное в юности (упрямство, честолюбие и безжалостность были врезаны, словно гримаса наркомана, в яростный прикус челюстей), теперь смягчилось; она была почти привлекательной, словно расслабились всегда напряженные мышцы самосознания американской женщины.
И пока струнный оркестр возле них продолжал играть — пять скрипок (четыре скрипача и одна скрипачка) плюс одна гитара, один аккордеон, один контрабас, — пока этот пожилой оркестр продолжал одну за другой исполнять те приятные вещицы, которые в кинофильмах обычно служат музыкальным фоном к эпизодам в недорогих брайтоновских отелях, где старые полковники, служившие в Индии, угрюмо пережевывают свой обед, пока тянулся день, и эта музыка, и медленная процессия делегатов, — репортер наконец понял, как Никсон должен видеть свою миссию. Сегодня среди делегатов превалировала скромность, они были средоточием нации, но усмирившие свою гордыню, — эти же самые врачи и провинциальные адвокаты или другие подобные им всего четыре года назад мечтали окриком и кнутом восстановить порядок в Америке. Тогда нация представлялась им сильным, здоровым плодом их чресел. И они готовы были перенести бои куда угодно: во Вьетнам, в Китай, в черные гетто. Они все были за то, чтобы показать миру и некоторым меньшинствам в Америке, где созревают настоящие гроздья гнева. Но последние четыре года привели к краху многие их секретные политические планы, и они были сбиты с толку. «Осы» построили свое гнездо из статистических материалов, но при всех ссылках на то, что войну можно было бы вести лучшим способом, цифры вьетнамской войны были никуда не годными. Каким образом получилось, что нация, силы которой в пять раз превосходили противника, никак не могла его победить, — если, конечно, господь не решил, что Америка не права? Мраморная переносица праведности треснула от жестокого удара. Дело обстояло плохо еще со многим — с молодежью, с неграми, с долларом, с загрязнением воздуха и загрязнением рек, с порнографией, с улицами, — и «осы» теперь присмирели. В ближайшее время им, возможно, предстояло вновь сделать президентом своего человека, но страна была расколота надвое, над ней витали кошмары — и впервые за все свое существование «осы» смотрели на власть с опаской. А вдруг они не будут знать, что с ней делать?