В отличие от Никсона, Рейган чувствовал себя с журналистами свободно. Они прежде всегда хорошо с ним обходились, они будут обходиться с ним хорошо и в будущем — в нем была уверенность губернатора большого штата, как раз та, какой не хватало Никсону: к тому же Рейган с давних пор проникся уверенностью актера, популярного среди тех, кто его интервьюирует, короче говоря, он умел держаться с людьми так естественно, что мелкие натяжки и несоответствия сходили ему с рук. В свои пятьдесят семь лет он выглядел тридцатилетним, и в нем чувствовался почтительный энтузиазм, ясный, но надежно неоригинальный ум коммерческого директора, который благодаря своим способностям получил повышение через головы тех, кто был старше.
Тогда, во вторник днем, его засыпали вопросами о том, удается ли ему переманивать делегатов от Никсона, а он повторял одно: «Я не знаю. Я просто не знаю. Я так загружен и встречаюсь с таким количеством делегаций, что у меня не остается времени читать газеты».
«А что говорят делегации, губернатор?»
«Право, не знаю. Они очень вежливо меня слушают, а потом я ухожу, и они обсуждают, что я им сказал. Но я не могу сказать вам, берем мы верх или нет. Думаю, что да, но точно я не знаю. Честное слово, не знаю, господа. — И белозубо улыбнулся. — Я просто не знаю», — словно тринадцатилетний мальчишка, словно, господа, он и в самом деле не знает. Журналисты и делегаты слушали его, смеялись вместе с ним, будто Рональд Рейган — безобидная божья коровка.
Возможно, держался он так потому, что Юг стоял за Никсона. Наверно, в тот день он получил от делегатов двойную порцию любви — он был им симпатичен, но в то же время они не были готовы отдать ему свои голоса, а потому любили его вдвойне. А он не ощущал реальных приобретений, и поэтому он ничего не знал, просто ничего не знал.
Никсон сделал все, чтобы выпутаться из затруднительного положения. Когда он вошел в зал, чтобы произнести перед делегатами речь, в которой давал согласие баллотироваться в президенты, он был опьянен успехом и счастлив.
«Схватка на съезде — вещь очень полезная, — сказал он журналистам, — она оздоровила партию, помогла очистить атмосферу. Теперь мы сплотимся еще крепче».
Перед тем как Никсон начал свою речь, в нем чувствовалось страшное напряжение и было видно, что он намеревался сделать все, чтобы это была самая сильная речь в его жизни.
Когда ему предоставили слово и он поднялся на трибуну, раздались аплодисменты — длительные, но не слишком бурные. Просто съезд официально приветствовал своего кандидата. Но для него эти аплодисменты звучали музыкой, так как длились они несколько минут, и у него хватило времени подозвать жену и детей, а также Спиро Агню с женой и двумя дочерьми, а потом еще постоять на трибуне одному, приветственно помахать руками, улыбнуться улыбкой победителя, подбежать к краю трибуны и получить поцелуй от старой чопорной дамы, которая вчера вечером и сегодня во время баллотировки оглашала названия штатов, и снова широко улыбаться; хватило времени, чтобы дать собравшимся оценить строгость своей позы и короткие, жеманные жесты, чем-то напоминавшие некоего диктатора из далекого прошлого. И опять встал вопрос, окажется ли Никсон достаточно силен или следовало опасаться, что слабость заставит Никсона доказывать всем, что он очень, очень силен.
Наконец он жестом, улыбкой и смехом попросил тишины. А затем начал свою речь, к которой готовился много недель, вложив в нее всю свою энергию, речь, написанную, невидимому, большей частью им самим, ибо в ней был весь человек, прежний и новый, со всеми старыми фокусами и новыми мечтами, обветшалыми идеями и проблесками новой мысли — в этой речи был он весь. Он начал с воспоминаний о том, как шестнадцать лет назад он тоже стоял «перед делегатами этого съезда, когда вы выдвинули меня вместе с одним из величайших американцев нашего, да и любого другого времени — Дуайтом Эйзенхауэром…».
Айк тем временем лежал тяжело больной в госпитале Уолтера Рида.
«Ничто так не поддержит его, как наша победа в ноябре. И я говорю: давайте одержим победу и посвятим ее Айку».
Возможно, он ожидал громовой овации, но ответом ему были лишь жидкие аплодисменты. Айка уже использовали, и не раз, и не два, и не три.
Речь продолжалась. Он говорил о том, что Вашингтон должен вернуть власть штатам и городам, похвалил Рокфеллера, Рейгана и Ромни за их упорную борьбу и выразил уверенность, что в ноябре они будут драться еще упорнее за победу.
«Партия, которая сумеет сплотиться сама, сумеет сплотить и Америку», — сказал он.
До сих пор он обхаживал старых республиканцев, действуя простыми, испытанными и безотказными методами, теперь же его слушали миллионы независимых, среди которых много молодежи, и он это знал. А потому дальше воззвал ко всем избирателям вообще.