Даже скромный, беззубый законопроект вроде так называемого «билля Хэмфри—Хокинса», призывающего правительство постепенно понизить безработицу до уровня трех процентов, едва не был провален в конгрессе главным образом потому, что деловые круги встречают в штыки всякое упоминание о полной занятости. Их возражения хорошо известны: они выдвигались еще против программ «нового курса» Ф. Д. Рузвельта. Во-первых, полная занятость-де практически неосуществима, если не сказать невозможна; во-вторых, она погубила бы капитализм и вместе с ним наши права и свободы личности. Первый довод основывается на представлении, что полная занятость привела бы к гибельной инфляции. Многочисленные специалисты — не говоря уж об опыте других стран — оспаривают правильность этой посылки, равно как и лежащей в ее основе идеи, будто инфляцию вызывает главным образом рост заработной платы. Ну, а второй довод вообще нельзя принимать всерьез, поскольку на протяжении последних полутора столетий истерические предупреждения об опасности, якобы угрожающей «свободному предпринимательству», пускались в ход с целью воспрепятствовать принятию каждого важного предложения в области социального обеспечения, начиная от запрета на применение детского труда и кончая разрешением создавать профсоюзы. Что же касается мнимой угрозы нашим свободам, то реально речь могла бы идти разве лишь о свободе предпринимателей нанимать и увольнять людей по собственному усмотрению, срывать начинания профессиональных союзов да платить трудящимся низкую зарплату — свободе, которой они широко пользуются благодаря массовой безработице.
Значительное большинство героев этой книги — вовсе не политические борцы. Они хотят отстоять свое право выжить, не опуститься, сохранить достоинство. Удержаться от пьянства, не срывать зло на жене, заставить себя с утра погрузиться в изучение объявлений о приеме на работу в газете — вот круг их повседневных забот. Даже их праведный гнев, который при иных обстоятельствах мог бы толкнуть их на поиски взаимопонимания, к совместным действиям, не ведет никуда. «А чего психовать? — говорит, например, Джимми Грин. — Толку-то от этого никакого, значит, злись не злись, как ты есть безработный, никто не прибежит: на, пожалуйста, тебе работу. Так что уж лучше улыбаться да кланяться — глядишь, чего-нибудь и получишь».
Как видим, в такой позиции явно недостает глубокого осознания истинных причин общей беды и того, как можно было бы изменить положение. Осознание человеческой солидарности не получало широкого распространения в стране, наверное, со времен кризиса конца двадцатых — начала тридцатых годов. Реформы рузвельтовского «нового курса», в какой-то мере облегчившие условия жизни безработных, до этого совершенно невыносимые, безусловно, способствовали затуханию подобных вспышек сознания. Сегодня вместо этого — гнев людей-одиночек, горечь несправедливо наказанных, растерянные попытки понять, какой именно удел отводит им бесчеловечная система.
Вот почему мои беседы с большей частью безработных, чьи истории попали в эту книгу, оставили у меня — при всем моем восхищении их исключительной стойкостью и жизненной силой — довольно грустный осадок. Они держатся стойко, во многих случаях это упорство великолепно. Но оно куплено дорогой ценой. Расплачиваются за него чувством оторванности от людей, бессилия и безысходности. «Не за что зацепиться», — говорит Лора Гордон. А как себя чувствуют те, кому есть за что зацепиться? Возьмем Дирка Робинсона. Он целый год ждет решения арбитра по трудовым вопросам, надеясь снова вернуться на свое рабочее место, откуда был уволен. Другой работы он найти не может, потому что его имя внесено предпринимателями всей округи в «черные списки». По его словам, он потерял все — жену, детей, друзей, дом, сбережения. И все же, говорит он, «я хотел бы вернуться на прежнее место. Хотя я страшно возмущен компанией, моя работа мне нравилась. Если я вернусь туда, то вернусь победителем. Я буду сознавать, что стоял до конца и выиграл. Раз люди увидят, что я не сдался, несмотря на развод и прочие беды, и вернулся победителем, может быть, это придаст кое-кому смелости». Человек, который все потерял, так не говорит. Дирк Робинсон знает, что сделанный им выбор имеет общественный смысл: борьба, которую он ведет, немало значит для других мужчин и женщин. Это знание повышает чувство его собственного достоинства, помогая преодолевать горечь лишений и утрат. «Очень жаль, но…»
Для многих весь последующий опыт жизни в качестве безработного определяется ее самым первым жестоким, травмирующим моментом — увольнением. Сплошь и рядом удар обрушивается без предупреждения, после долгих лет беспорочной службы.