Когда мне было тринадцать, я нашла дома на полке биографию Фриды Кало. Я прочла о полиомиелите, из-за которого ее правая нога была короче левой. Об автокатастрофе, в которой столкнулись автобус и трамвай, а Фриде повредило матку и сдавило позвоночник. О многочисленных операциях и долгих периодах восстановления, когда ей приходилось терпеть хронические боли. О боли не только ее тела, но и души, которую та испытывала из-за абортов и измен любимого мужа и художника Диего Риверы. Через год я проехала час на поезде, чтобы посмотреть выставку автопортретов Фриды в музее Чикаго. Картины, которые она нарисовала, когда лежала в постели, были очень маленькими, не больше человеческого лица. Из-за этого казалось, что смотришь не на холсты, а на себя в зеркало. Я долго рассматривала эти картины, в которых художница спокойно сосуществовала со своей болью. Цветы в волосах, красивое бесстрастное лицо, окруженное мартышками и попугаями, — их я потом перерисовывала с купленных в музее открытках. Я изучала портреты Кало, стараясь найти, что нас могло объединять. Но, к сожалению, кроме непокорных бровей и свободного владения испанским, у меня не оказалось ничего общего со знаменитой художницей — красивой женщиной с гордым взглядом.
Другие картины — где Фрида изображала себя плачущей и с открытыми ранами, с мертвыми плодами и гвоздями, торчащими из груди, — я не могла долго рассматривать. Одно дело — читать о ее трагической жизни на бумаге, и совсем другое — увидеть своими глазами на огромных полотнах. Стоило мне пройти мимо подобного портрета, я чувствовала себя перепачканной менструальной кровью и другими телесными выделениями. Я убегала от таких холстов, убеждая себя, что они написаны так специально. Нарочно, чтобы вызвать в зрителе сильную эмоцию. Но в глубине души я знала, что это не так. Эти автопортреты, которые притягивали мой взгляд, преследовали меня и дома, были зеркалами души Фриды. Я начала подозревать, что внутренняя сила не зависит от рождения или от имени. Мне казалось, все наоборот — Фрида Кало стала такой благодаря случившимся с ней несчастьям.
Сейчас, засыпая под бормотание подруг на кухне, под трещинами от землетрясения на потолке, я надеялась, что есть более легкий путь приобрести эту душевную силу. Какая-нибудь тропа, ведущая напрямик. Мне даже не приходило в голову, что становиться сильной совсем не обязательно.
Утром Анита еще лежала в кровати, свернувшись клубком под картиной с Мадонной. Кто знает, во сколько она заснула и сколько виски выпила. Ее сыновья тоже спали. Бодрствовала только собака. Я подошла к подстилке и шепотом позвала ее. Салли дала погладить морду и уши, облизала мне руку своим теплым шершавым языком.
Я надела новые шлепанцы, впервые внимательно рассмотрев их. Они были красивыми. Мои пальцы на ногах, длинные, как у мартышки, доставшиеся мне от отца, цеплялись за подошву, чтобы шлепанцы не соскользнули с ноги. Я подняла жалюзи на кухонном окне наполовину и начала варить кофе. Его аромат был настолько сильным, что мог и мертвого разбудить. По крайней мере, я надеялась, что запах кофе, как магнит, поднимет с кроватей мою новую семью. Я чувствовала неловкость, когда возилась на чужой кухне, будто у себя дома. Но вдруг все проснутся, увидят, что я сижу сложа руки, и сочтут меня ленивой? В конце концов, по сравнению с другими комнатами, кухня была мне лучше всего знакома. Мне казалось, что в этом густонаселенном городке, где есть еще море и целых два замка, именно на кухне и происходит все самое важное.
Голод пересилил неловкость, и я приготовила себе завтрак. Все время мной будто двигала чужая воля. Я сварила кофе, тщательно следуя указаниям Луизы, а теперь обмакивала печенье в кружку, как мне показывала Анита. Я даже дала два печенья Салли, как делал Рикки с кусочками сальсиччи.
— Хитрюга, — шепнула я собаке.
Я уже начала убирать со стола, когда проснулись парни. Рикки с полузакрытыми глазами налил остатки кофе себе в чашку. А Умберто заварил чай.
— Кофе повышает давление, — сообщил он мне, когда я прошла мимо него, чтобы заправить их постели. Я решила сделать это не для них, а для Аниты. Пусть, когда она проснется, дома будет чисто, и ей не придется тратить силы. Я заправила постель Рикки и направилась в комнату Умберто. Тут он подошел и остановил меня:
— Оставь как есть. Иди лучше оденься, прогуляемся по Кастелламмаре.
— А твоя мама?
— И ее оставь. Сегодня ей надо зализать раны.
Зазвонил телефон, и Анита крикнула нам голосом давно проснувшегося человека:
— Не берите трубку, ради бога. Это Даниеле.
— Откуда ты знаешь, что это он? Может, это кто-то из моих друзей, — ответил Умберто, но жестом пригласил меня пройти за ним в комнату матери. Телефон продолжал звонить.
— Знаю, и все.
Анита села в кровати и собрала волосы в конский хвост. Я не увидела в ее внешности никаких признаков похмелья. Более того, с промытыми слезами глазами и гладкой свежей кожей, она была красива как никогда. Телефон наконец сдался и замолк.
