Анита ответила, что бутылка стоит в шкафчике в гостиной. И тут я поняла, что Анита уже долгое время сидит. Последний раз я слышала стук ее шлепанец, когда она открывала дверь Луизе. Она не вставала даже в туалет. Может, Умберто был прав, заставляя ее выпить воды. Я начала беспокоиться. Аните свойственно быть в постоянном движении, а затянувшаяся неподвижность ее старила, превращала в кого-то другого.
Луиза повернула ключ в замке, включила свет, поискала в гостиной и вернулась к нам с бутылкой «Глен Грант». Анита отвинтила крышку, дала мне понюхать желтоватую жидкость и рассмеялась, глядя на мою гримасу. Словно я — одна из них, а не подросток, который только вчера приехал. Да, они напоили меня кофе без молока, вовлекли в откровенные разговоры про «Секс, ложь и видео»[11], но виски я точно пить не хотела. Если кофе всех взбодрил, то виски вытащил на свет более темные чувства, которых я никогда не испытывала, но которые прорывались во все более откровенном разговоре подруг. Подруги пили, курили, все чаще говорили на диалекте, и слезы текли у них все чаще. Они болтали и на другие темы. Вспомнили о работе: одна женщина несправедливо потеряла место, была уволена из кожевенной мастерской. О горьких апельсинах, которые муж Луизы пытался вырастить на каменистой земле, доставшейся ему в наследство от отца. Он
хотел делать из апельсинов ликер. О том, как Сальваторе возвращался домой и гладил лицо Луизы грязной рукой с землей под ногтями. О его тяжелом дыхании с парами красного вина. О том, как Луиза отталкивала мужа со словами, что в соседней комнате их дочь делает уроки. Мне снова казалось, что я подслушиваю, и я задумалась, не запереться ли в своей комнате с книжкой. Я потеряла ощущение времени, но, судя по меркнувшему на улице свету, было уже поздно.
Зазвонил телефон. Луиза пошла в коридор взять трубку и сказала Аните:
— Это Даниеле.
Анита поднялась и уверенным шагом отправилась к столику с телефоном. Мы слышали, как она недрогнувшим голосом произнесла, что его любовь — это ложь, что он ее не любит, вообще не способен на любовь, а способен только на обман и вранье. Слышали слова о том, что Анита уже не верит ни единому его слову.
— Никогда больше мне не звони и не смей приходить. Это дом принадлежит мне и моим детям.
Анита вернулась на кухню и посмотрела на меня с яростью львицы.
— Как там называется штат, откуда ты? Твой штат?
— Иллинойс.
— Иллиной. Так?
— Да.
— А как сказать: «Пошел ты»?
У меня вырывается смешок:
— Fuck you.
— Факкью. Хорошо. Если он мне перезвонит, я его пошлю по-американски, в этот твой Иллиной.
Анита не хотела отключать телефон — вдруг позвонили бы Рикки или Умберто. Когда вернулся ее младший сын, чтобы переодеться и пойти есть пиццу с друзьями, Анита сделала вид, что ничего не случилось. Она ничего ему не рассказала, только попросила погулять с Салли. После ухода Рикки мы снова остались втроем, приготовили ужин, но Анита не притронулась к еде. Мне тоже кусок в горло не лез: я была измучена эмоциями этого дня. Анита, похоже, заметила мою усталость, потому что вскоре сказала:
— Если хочешь, иди в душ и надень пижаму. Фен — в ящике справа от раковины, — объяснила она, наливая еще виски себе и Луизе. — Вытирайся как следует.
Горячий душ — это забытая роскошь! Когда я вернулась в кухонное тепло, благоухая жасмином, я хотела только одного — лечь спать. Анита пожелала мне спокойной ночи и поцеловала. Луиза сделала то же самое, когда встала вытрясти пепельницу. Краем глаза я заметила в мусоре блестящую нить браслета. Может, я должна достать его, как хотел Умберто? Но я не осмелилась перечеркнуть этот мощный символический жест Аниты.
— Хороших снов, Фри, — пожелала Анита, когда я уже уходила с кухни. Как мне нравилось, когда она меня так называла! Похоже на английское слово «free» — свободная. Это прозвище словно освобождало меня от тяжести значений моего полного имени.
Моя мама захотела назвать меня в честь мексиканской художницы, чтобы я выросла сильной женщиной. Как будто внутренняя сила давалась человеку сразу при рождении и волшебным образом передалась бы мне с помощью ритуала наречения в честь Фриды Кало, которая умерла бездетной в пятидесятые. Мать не считала себя сильной и думала, что не сможет передать мне по наследству душевные силы для преодоления проблем, которые жизнь для меня приготовила. У мамы загорались глаза каждый раз, когда она об этом рассказывала. Но она никогда не уточняла, что же это за испытания, которые жизнь для нас приготовила.
