Дома закончились, продолговатое здание старой фабрики на мысе, как последняя сторожевая башня, отпустило нас в долгий путь. Постепенно, пока мы удалялись от Кастелламмаре, я осознала, что этот городок — последнее убежище перед гористым берегом, который простирался, словно протянутая рука. Пляж закончился, и, может, других мы больше не увидим, ведь мы ехали вверх по горной дороге. Она отделяла нас от бухты, которая, как я поняла только сейчас, обернувшись на огни за спиной, формой напоминала объятие.
Мы заехали в туннель. Желтый свет и удушающий смог заполнили салон. Однако в машине воцарилась неожиданно радостная атмосфера, которая стерла все морщины с возбужденного лица Луизы. Дорога внутри горы была прямой и свободной, и Анита нажала на газ. Но вскоре мы вновь погрузились в ночь, выехав на тот же нависающий над морем серпантин. Я старалась не смотреть вниз. Вместо этого мой взгляд следовал за россыпью красных горящих фар, частью которой являлись и мы. Или за вертикальным склоном горы, освещенным белыми огнями машин, следующих нам навстречу, — в них были счастливцы, которые ехали домой спать. Я видела светлые камни, может, это кальций или доломиты, о которых рассказывал Умберто. Я смотрела на их шершавую поверхность — в каждом их углублении, как в открытой ране, росли колючие кусты розмарина, — и мне казалось, что так я крепче цепляюсь за дорогу. За камнями следовали оливковые рощи и другие растения, которые могли нас защитить. Каждый раз, проезжая мимо очередного курортного городка, например, Вико-Экуенсе, я думала, что мы уже приехали. Но я следила за собой и запретила себе задавать этот наивный вопрос.
В Сорренто ночная жизнь била ключом, и я помрачнела еще больше. Камни мостовой были освещены множеством огней, по ним стучали и стучали каблуки. Казалось, что ночь — это не конец дня, а его начало, что сейчас не конец осени, а разгар лета. Мы шли, и я думала: «Может, вот на этой улочке или на этой площади находится та гостиница, в которой Даниеле бросил жену с неродившимся ребенком?»
Мы направлялись в «Калимера Клаб». Неоновая вывеска, целых три танцевальных зала, могли удовлетворить самые разные музыкальные вкусы, любой танцевальный каприз. Мы зашли в бар с фортепиано, двери бара выходили в сад. Анита и Хесус сразу ввинтились между танцующими, заскользили по паркету — черному и сияющему, как фортепиано в углу площадки. Они танцевали что-то, напоминающее фокстрот. Анита, наверное, выучила движения еще в молодости, на танцах в родном городе. Где научился танцевать фокстрот Хесус, я не знала. Мы с Луизой сели за столик, заказали грушевый сок для меня и «Бейлиз» для Луизы.
— Хочешь попробовать, Фрида? Это не виски, тебе понравится.
— Нет, спасибо.
— Да ладно, попробуй.
Я отпила глоток.
— А он сладкий.
— Вот видишь.
Луиза неуверенно улыбнулась, словно хотела еще что-то сказать, но не знала, подходящий ли момент. Она закурила, рассматривая танцующие пары, их плавные движения, символизирующие влюбленность. Она тоже хотела танцевать, ее нога отбивала ритм — но не музыки этого зала. Под нами пульсировало техно, от которого дрожал наш стеклянный столик.
— Пойдем со мной вниз, — предложила Луиза, докурив.
На лестничной площадке цветной пол вспыхивал в такт ступающих по нему в трансе танцоров. Пахло дымом, по́том и еще чем-то непонятным. Наконец-то стало тепло, музыка почти вызвала у меня желание танцевать, но я не пошла за Луизой, которая погрузилась в море незнакомых тел. Я все еще чувствовала тяжесть плохого настроения и своего располневшего тела и не могла так легко избавиться от этого веса.
Вскоре я вернулась наверх. Мужчина пригласил меня танцевать, но я сделала вид, что не понимаю по-итальянски. Анита и Хесус жестами позвали меня к себе, но, к счастью, не настаивали. Я наблюдала за ними, сидя за столиком. Они были похожи на молодую пару. Анита выглядела сильно моложе своих лет, легкая юбка взлетала при каждом повороте, обнажая ее сильные ноги. А Хесус казался старше: небольшой живот выступал над ремнем, виднелся пушок над верхней губой. Он улыбался, словно охотник, который поймал добычу на мушку ружья.
