— Да ладно тебе. Я Раффаэле. Скажи, как тебя зовут, и побудь тут со мной, посмотрим на эту дурацкую панораму. Иначе какой смысл стоять здесь в одиночестве?
Не знаю, почему я вернулась к парапету, почему назвала свое имя. Это, безусловно, было ошибкой. Раффаэле тут же спросил меня, откуда я, и мне пришлось воспроизвести свой привычный монолог: о том, где я родилась и что здесь делаю, о культурно-языковом обмене в рамках экуменической миссии. После нашего спора про эволюцию мне показалось, что, упомянув об экуменической миссии, я противоречу сама себе. Но Раффаэле широко улыбнулся на мои слова, показав большие и ровные зубы.
— Значит, ты знаешь Гонконга!
— Кого?
— Гонконга, китайца. Он тоже по этой программе приехал.
— Ты про Хуанга? Он тайванец.
— И какая разница? Мы его так зовем, он это имя заслужил. Сильный тип, этот Гонконг, мелкий, но охренеть какой жилистый.
Оказалось, Раффаэле с Хуангом вместе учатся в техникуме, точнее, учились. Раффаэле отстранили от занятий из-за ссоры с преподавателем истории. Раффаэле заявил, что, если его снова завалят на экзамене, у него не будет ни малейшего желания оставаться в техникуме еще на один год. И вообще он больше и шагу не ступит в это заведение. Ему уже восемнадцать, и он может делать все, что вздумается.
Я рассматривала его широкие плечи, на них была жировая прослойка, которая защищала его от холода, но под ней угадывались мускулы.
— Ты кажешься старше.
— Мне восемнадцать, честное слово. Ты не веришь, потому что я высокий и мощный. Но борода у меня не растет, видишь? — Раффаэле снова взял меня за руку, на этот раз чтобы провести ею по своему лицу, по диагонали от скул к подбородку. — Если бы у меня была борода, — прошептал он, — ты бы и правда подумала, что я дикарь.
Я вытащила руку из его ладони. Его кожа оказалась нежной и живой, почти горячей, а подушечки моих пальцев испачкались черной краской.
— А тебе сколько?
— Шестнадцать.
— Я думал, ты младше. Ты похожа на ребенка.
Я не знаю, почему не ушла, почему я все еще стояла у парапета с этим невоспитанным наглым типом, который верил в креационизм и говорил на итальянском хуже меня. Я не знала, почему с вызовом смотрела на него. Может, потому что он погладил себя моей рукой или потому что подобная украденная ласка и незнакомая гладкость его кожи мне почему-то были приятны. Или потому что, назвав меня ребенком, он только что заглянул в самую глубь моей души, в самый болезненный угол, и это не его кожа была оголена, а мое нутро. Чем дольше я на него смотрела, тем шире становилась понимающая улыбка его крупных губ и тем яснее было видно, что у него глаза
— Как жаль, что этот человек умрет молодым.
Когда Раффаэле позвал меня за собой, не уточнив, куда именно, я последовала за ним.
В суматохе вечеринки никто не обратил внимания на «кошку» и на «дикаря», которые отошли в угол террасы и просочились в боковую дверь. Как комок по горлу, мы протискивались между каменными стенами арочного коридора. Я следовала за Раффаэле, который казался еще шире и выше из-за плохого освещения и мехового плаща, раскачивающегося в такт его тяжелым уверенным шагам. Видно, что парень тут был не в первый раз. Воздух становился более влажным, а коридор все не заканчивался и не заканчивался, словно хотел увести нас в самое сердце горы. Но потом вдруг он оборвался, и мы спустились по крутой лесенке в просторный зал. Если бы не огни и не свет луны, проникающие сквозь зарешеченное окно под крышей, в зале было бы совсем темно. Помещение оказалось маленьким, без мебели, стены были выложены грубым камнем, но это не портило великолепие комнаты. Прекрасны были и арочные порталы, и огромный камин, и бросающие тени канделябры, и горько-сладкий запах сгоревшей древесины, и аромат воска.
— А тут можно находиться?
— А что, ты хочешь вернуться на эту дурацкую вечеринку?
— Нет, но Мария Джулия сказала, что другие помещения закрыты и…
— Ах, Мария Джулия тебе сказала… — произнес Раффаэле нараспев, а потом запел: — «О, Мария Джулия, откуда ты пришла? Подними глаза в небо, прыгни раз и еще раз!»[19] — Он остановился рядом с камином. — Эта задавака мнит себя невесть кем, но на самом деле она — пустое место. Ничтожество. Если ты что-то из себя представляешь в этом городе, то тебе откроются все двери и кошелек не понадобится.
