Открытая книга лежала передо мной, разделенная надвое позолоченной вытертой лентой. Потрескавшийся палец матери указал мне, откуда читать. Я сосредоточилась на желтых хрупких страницах и крошечных буквах. «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному, — читала я, стараясь изо всех сил, словно отвечала на уроке. — Сотворим ему помощника, соответственного ему». «Это „Бытие“», — подумала я с некоторым облегчением; это одна из немногих книг, которые я более-менее знала. Но я чувствовала на себе взгляды матери и сына, волнение сдавило мое горло, как будто кто-то пытался засунуть в него пластиковую трубку. «Господь Бог образовал из земли всех животных полевых», — я запнулась, не знаю почему, на словах «образовал» и «полевых». Раффаэле смеялся при каждой моей ошибке, а еще и голос из телевизора произнес со вздохом: «Он попросил у меня развод». Я бросила взгляд на его мать, та закрыла усталые глаза, но ритмично кивала, поглаживая крест, словно прихожанка, слушающая проповедь. «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию». Я снова остановилась в ожидании, что Раффаэле подаст мне знак рукой или кивком, что я могу прекратить. Но ему явно было весело. Казалось, он наслаждался абсурдностью происходящего, особенно тем отрывком, который его мать выбрала для такого скептика, как я. «И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа». Я больше не ошибалась, но Раффаэле зло смеялся, а телевизор шептал: «Но что мне делать? Я все еще его люблю». «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут
— Молодец, — сказал Раффаэле, глаза его потухли, он повернулся выключить телевизор.
Как бы я хотела стать такой же беспристрастной, уметь так абстрагироваться, как он. Выключить все одним движением пальца. Может, он уже бросил меня, а я и не заметила.
— Уже поздно, — я с трудом поднялась из-за стола, словно находилась в состоянии шока. — Мне пора домой… поесть.
На этот раз Раффаэле пошел со мной к двери в квартиру и там без предупреждения приблизил свои губы к моим. Когда я в замешательстве отступила, он крикнул:
— Тебе стыдно даже поцеловать меня при моей маме? Да иди ты! — и взмахнул рукой в нетерпении.
Я была сбита с толку, как после Хэллоуина, когда он проводил меня до дома, но я не поняла, договорились ли мы о встрече или нет. Я хотела поцеловать его, умирала от этого желания, но не хотела делать это так. Мы должны были остаться одни, потому что с матерью он казался другим человеком, а со своими друзьями — еще третьим. Я спросила себя, пока он закрывал за мной дверь: может, и в моем теле живет множество людей, разных персонажей, которые отказываются объединяться?
Как только мы с Сиф живые и здоровые приехали на вокзал Рома Термини, я нашла телефонную будку и позвонила сообщить о нашем прибытии Аните на работу, как та просила. Телефонная кабина наполнилась эхом быстрой неаполитанской речи. Трагическим голосом умирающей Анита давала нам советы, воображая автокатастрофы, похищения, изнасилования и нашу голодную смерть. Она не пыталась сдерживаться, чтобы обеспечить мне спокойный день, и вылила на меня все свое материнское волнение. Я отодвинула пахнущую гнилью трубку от уха. Эмоции Аниты были настолько преувеличены, словно она репетировала сцену в театре. Но я предпочитала подобные эмоции, а не приглушенные рыдания, которыми разразилась моя мать в аэропорту О’Хара, когда мы присоединились к группе подпрыгивающих американских девушек. Благородная попытка моей родной матери передать мне силы, которых она на самом деле не чувствовала, только вызвала у меня чувство вины. На лице мамы были ясно видны трещины, морщины, я знала это лицо хорошо, как свое зеркало, и подозревала, что оно разлетится на тысячу осколков, как только самолет проглотит нашу группу у выхода на посадку. Еще я подозревала, что мое решение оставить маму на целый год причиняло ей неизъяснимую боль и было предательством, которое только мать могла бы простить. Анита дала себя убедить, что мы будем внимательны, не будем разговаривать с незнакомцами, съедим панини и вернемся до темноты.
— Хорошо, — сказала Анита, наконец взяв себя в руки, — развлекайтесь.
