Надежда — простыня, которая хлопает на ветру, ожившая и настолько громадная ткань, что в нее можно завернуть — как делал болгарский художник Христо — здания, мосты, целые острова. Надежда охватывает и окрашивает реальность своей непрозрачной жизнерадостностью, создавая ауру чуда и бесконечных возможностей. Но рано или поздно она выцветает, изнашивается от времени, появляются прорехи, через которые просачивается тревога. Неужели Раффаэле действительно был способен отказаться от лета, наполненного поцелуями и мелкими ссорами, солнцем и солью на коже? Способен был бросить меня потому, что слишком любил? Я отказывалась в это верить. И все же тревога свернулась клубком у меня в животе, отчего совсем пропал аппетит. Инстинктивно мое тело сжалось вокруг этого источника боли, будто пытаясь сдержать ее, ограничить. Я старалась не ходить слишком быстро, не совершать резких движений, не говорить, если это возможно. Рассуждения мои подчинялись странной логике: если я буду слишком резко двигаться, тревожный узел в животе развяжется, распухнет внутри меня, как опухоль, и заполнит весь организм другой заразой. Если я открою рот, то с черного дна моего живота поднимется ужасный, возможно, нечеловеческий вой. Или, наоборот, я не издам ни звука, безмолвно погружусь в космическую пустоту. Эта пустота существовала, и чтобы в этом убедиться, достаточно было посмотреть на небо в безлунную ночь. Я защищала словами и аккуратными движениями тревожный узел в животе, но в то же время боялась, что этот узел — зародыш правды.
Как-то утром терпение покинуло меня, и я решила опять отправиться в Бронкс. Я была готова к новому унижению, готова прочесть сто страниц из Библии, лишь бы снова увидеть Раффаэле и вразумить его. Мне было жаль, что я не поцеловала его на пороге дома, хоть он и просил меня об этом, правда, без сердца, не по-настоящему. Он мог подумать, что я ему отказала. Все, решено, пойду после последнего урока. Но перед школой надо было выгулять Салли, Анита протянула мне поводок.
При звоне металлического ошейника и ключей Салли не встала со своего места, и я села на пол рядом с ней. Ее большие уши были опущены, блестящие беспокойные глаза смотрели умоляюще.
— Что случилось, дружочек? — спросила я. — Вставай, пойдем гулять.
Я прикрепила поводок к ошейнику, чтобы подбодрить собаку, но Салли так и не встала. Она пошевелила передними лапами, одну положила мне на руку, царапая когтями. В ответ я погладила ее по мягкой голове.
— Ты что, не хочешь гулять, Салли?
При словах «Салли» и «гулять» она снова, тихо поскуливая, засучила лапами в воздухе, как будто бежала. Что-то здесь было не так. Я отстегнула поводок и позвала Аниту, которая красилась в ванной. Анита тоже попробовала уговорить Салли встать, говорила на диалекте, то ласково, то грозно, но все оказалось тщетно. Салли металась, печально скулила, но не вставала с подушки. Анита села рядом с собакой, взяла ее за задние лапы и подвигала их, но никакой реакции не последовало, словно это были не лапы, а два куриных бедра.
— Иди разбуди Умберто, — попросила Анита.
Умберто на этот раз отказался от чая с печеньем, быстро оделся и поднял немецкую овчарку на руки. Она была тяжелой. Умберто кряхтел от напряжения, а Салли повизгивала почти довольно. Анита сунула мне полотенце, схватила ключи и помогла Умберто с Салли протиснуться в лифт. Уже в машине Анита сказала, что записываться в лечебницу заранее не нужно, ветеринар — ее друг. Сегодня утром Анита вела машину как профессионал, часто и с удовольствием сигналила, но я не понимала, почему мы так быстро ехали и зачем нам полотенце, пока то не пропиталось теплой жидкостью — Салли описалась.
Мы пронеслись мимо школы и офиса Аниты, ветеринарная клиника только открылась. При осмотре Салли вопрошающе смотрела нам в глаза, не пытаясь противостоять рукам, которые ощупывали ей спину и задние ноги. Осмотр длился недолго, но был полон длинных леденящих слов. Ветеринар заявил, что у Салли был не артрит, а дегенеративная миелопатия поясничного отдела. Такая патология часто встречается у немецких овчарок и собак других крупных пород. Речь шла о повреждении белого вещества спинного мозга, которое отправляло сигналы от мозга конечностям. Обычно миелопатия сопровождалась стремительными ухудшениями, которые неизбежно вели к параличу. Болезнь протекала быстро, и остановить ее было нельзя. Лечения не существовало.
Анита разрыдалась. Она никогда не сдерживала слез с нами и, конечно, не стала этого делать и в присутствии врача, который к ним давно привык. Он одарил Аниту молчанием, носовым платком и положил руку ей на плечо. И не удивился, когда Анита спросила:
— Может, можно сделать коляску?
— Кто-то решает сделать коляску, — признал врач, — но надо подумать о качестве жизни. Почти всегда люди выбирают другое.
— Что?
— Усыпить животное.
