— Садись, — его глаза светились плохо скрываемой радостью, что противоречило словам, произнесенным им в момент сомнений. Он тоже был счастлив меня видеть, особенно — у своих ног.
— Хочешь есть? — равнодушно спросила меня его мать. Ее розовый язык двигался в мясистом рту, как червяк.
— Я ненадолго, синьора.
— Пить?
— Нет, спасибо.
Кряхтя, женщина села перед открытой Библией между мной и своим жующим сыном. Она, наверное, поела раньше, или сегодня был постный день. Телевизор бормотал в углу, я слышала, как актер дубляжа говорил: «Я не пойду на похороны, Роберто!» В этом доме пахло смертью. Мертв был кусок коровы на тарелке Раффаэле, мертва была его мать с атрофированными ногами, Иисус на распятии в гостиной, отец на фотографии. Единственное, что светилось жизнью, — это электрические огоньки свечей у рамки с фотографией отца и глаза Раффаэле. Сытый взгляд овладевшего мной мужчины, который проник в мое тело так глубоко, что задел душу, взгляд мужчины, знающего, что он любим. Может, угроза последнего вечера — это одно из его коварных испытаний, и я его прошла, появившись здесь. Раффаэле медленно ел и смотрел на меня глазами, полными любви, а его мать бесстрастно уставилась в потертые страницы Библии. Я чего-то ждала, может, Везувианы. Да, я ждала, чтобы рядом пронесся красный поезд, встряхнул бы весь дом, заставил дрожать стекла и тарелки, а мой молодой человек встал бы, взял ключи от нашего гнездышка и увез бы меня отсюда. Рано или поздно поезд проехал бы.
— Ты больше ко мне не приходил.
— Я был занят.
Я хотела спросить, чем именно, но он не смог бы ответить при матери, глухой, но все же не совсем. Раффаэле подобрал соус хлебом и отодвинул тарелку с отвращением. Мать спросила, хочет ли он салат. Раффаэле отрицательно покачал головой. Тогда она с шумом встала, собрала крошки со скатерти в свои древние ладони, высыпала их в тарелку сына, которую затем опустила в раковину. Потом, хромая, женщина вернулась к настоящему хозяину дома, уже больше не мальчику, готовому терпеть побои. На клеенке остались только Библия и стакан сына с парой глотков вина. Меня охватило желание обнять Раффаэле и поцеловать в губы, туда, где вино оставило призрачный след.
— Завтра я еду в Рим, — сказала я.
— Хм, — ревность затуманила его взгляд, и я поспешила добавить:
— Там выставка Ван Гога, я хочу сходить.
— Это тот, кто отрезал себе ухо?
— Да, тот самый.
— Художники все сумасшедшие. — Раффаэле повернулся к матери, словно хотел услышать от нее подтверждения, но та сидела, склонив голову, и читала нараспев молитву.
— Поеду на поезде вместе с Сиф, — уточнила я, — это на один день. Если хочешь…
Он засмеялся.
— Я — да в картинной галерее? — Звук его голоса пробудил мать.
— Эта вот завтра едет в Рим, — крикнул он ей на диалекте, — а потом возвращается в Америку.
— А, так ты в Америке живешь, — произнесла она со слабым интересом, может, приняв меня за италоамериканку, приехавшую отдохнуть на земле предков. Теперь я точно знала, что Раффаэле ничего ей про меня не рассказывал.
— А есть у вас в Америке Библия?
— Есть, мама. Но она на английском.
— Что, она другая? — слегка возмущенно спросила женщина, толкая Библию мне. — Ты не сможешь ее прочесть?
— Конечно, она может, — ответил Раффаэле вместо меня.
— Скажи ей, пусть мне почитает, а то я сегодня плохо вижу.
— Пожалуйста, не надо, — прошептала я Раффаэле, но он и не подумал спасти меня. Наоборот, мне показалось, что он снова хочет меня наказать.
— Ты что, стесняешься моей мамы? Читай давай.
