Слишком поздно: Раффаэле уже смотрел на меня. Он все еще разговаривал, но казался заколдованным. Он механически открывал рот и смотрел на меня, как сокол на мышь. Его спутники исчезли — может, он их отослал, — и теперь он был один. И все же Раффаэле не подошел ко мне, а только приподнял брови и опустил голову. Это было не приветствием, а немым приглашением, как будто Раффаэле хотел незаметно подозвать официантку, не хватало только покачивания пальцем в воздухе. Жест господина, но при этом слишком интимный, чтобы оскорбить меня по-настоящему.
— Простите, — сказала я подругам, приподнимаясь со стула, — там мой друг, я вернусь через минуту.
От Раффаэле пахло пихтой, может, это была его любимая туалетная вода. Он спросил меня с кривой усмешкой:
— С кем ты пришла?
— С подружками.
Он, кажется, расслабился.
— Тоже иностранки?
— Да, американка и шведка.
— Американка — вон та жирафиха? — качнул Раффаэле головой в сторону Бренды.
Бренда всегда выделялась в толпе, наверное, из-за роста и непременной, как и тушь, улыбки. А вот настоящую богиню рядом с ней никто не замечал, словно без своих золотистых волос она была невидимкой.
— Да, она, — ответила я немного нетерпеливо, потому что разговор пошел совсем не в том направлении.
— Как ее зовут?
— Бренда.
— Бренда. А что, американки все красотки?
Как искусно умел он сделать мне больно хорошо подобранными словами, спонтанными и приятными, замаскированными под комплимент. Я старалась убедить себя, что Раффаэле просто хочет заставить ревновать, снова проверяет меня. Однако он слишком пристально и жадно изучал мою подругу.
— Не спросишь, хочет ли она пойти со мной на свидание?
— Спроси сам.
— Я ведь ее не знаю. Спроси, хочет ли она встретиться со мной завтра вечером.
Я молчала. Меня поразила догадка, что, может, этот хищный взгляд предназначался не мне, а Бренде. Может, я тоже стала невидимкой, как Сиф, оказалась призраком среди людей. Может, Раффаэле уже пережил первые дни разлуки, самые сложные, по его словам. Уже похоронил нашу историю, как прятал ключ в ящике комода с фотографией отца, комода, из которого торчало старушечье бежевое белье.
Мою голову заполнила пустота, я была на грани обморока. Шум гуляющей толпы превратился в жужжание мух. Я слышала только высокий голос Бренды, которая рассказывала Сиф что-то смешное и с акцентом повторяла: «И тогда, и тогда…»
— И тогда, и тогда, — желчно передразнил ее Раффаэле.
— Какой ты злой.
Казалось, он рад произведенному на меня эффекту.
— Здесь слишком много народа, — сказал он, отворачиваясь от бара. — Пойдем.
Мы пошли по дорожкам, начищенным за десятилетия подошвами ботинок прохожих. С Раффаэле почтительно здоровались, но постепенно знакомых становилось все меньше. Мы направлялись к участку в конце набережной, плохо освещенному, и в итоге оказались почти одни. Иногда теплый соленый ветер сминал стрелки на его брюках и задирал ворот куртки. Под ней ослепительно сверкала белая рубашка, которая была на нем в черно-белой квартире на вечеринке, где он поцеловал меня в первый раз. Память сыграла со мной злую шутку: Раффаэле казался гораздо более притягательным и внушительным, чем я его помнила. Рядом с ним я была похожа на фанатку, серую мышку, смехотворно рассчитывающую на что-то. Я могла бы стоять рядом с Раффаэле в одних трусах, выцветших и изношенных, или раздетой, голой, как любовь. Поочередно он снимал с меня все слои — и вот что оказалось внутри.
Мы дошли до аттракционов, которые уже были закрыты. Добрый дракон сложил крылья, огни вокруг него были погашены. Две белые лошади карусели тянули карету, украшенную звездами, которых в ночи почти не было видно. Раффаэле остановился и посмотрел прямо на меня.
— Почему ты это сделала?
— Что сделала?
— Не притворяйся, что не понимаешь.
Я глубоко вдохнула влажный воздух, готовясь к сцене ревности, этапы которой мне уже знакомы: наказание, допрос, разъяснение, примирение. Но сегодня моя совесть была нечиста, и я не надеялась дойти до последней стадии.
— Я тебе всегда должен все объяснять?
— Ты про Серафино?
— Я про то, — отчеканил он, — что ты меня выставляешь дураком.
— У нас был всего один урок, в баре у парикмахерской.
— А я не знаю, что ли? Я просто хочу знать, почему ты это сделала.
Я ковыряла носком ботинка асфальт — и копалась в своей душе. Я правда встретилась с Серафино, чтобы помочь человеку, который в своем городе рисковал оказаться изолированным? Или это был бунт против Раффаэле, попытка отвоевать собственную свободу? Я копала дальше и нашла еще одно объяснение, сложнее предыдущих. Возможно ли, что я бессознательно дала Раффаэле причину бросить меня? Помогла найти ему мужество в этом море слез, в котором он тонул? Хотела избавить Раффаэле от нарастающей боли следующих трех месяцев? Способна ли я была на такую жертву? Неужели я сделана из настолько крепкого материала? Я не знала. Я вела себя бессознательно, пусть и из сострадания, как будто кто-то гораздо старше и сильнее управлял мной. Эта мысль тревожила меня.
