Но вот Раффаэле продемонстрировал всю противоречивость своей натуры. Вдруг он прервал разговор и развернулся на каблуках. Ему на самом деле было плевать на парикмахера с тонкими запястьями. Мне не требовалось ничего объяснять, не надо было спасать его честь. Раффаэле отлично знал, что Серафино гей и что я принадлежу только одному мужчине. Он уже повернулся спиной к морю, чтобы пересечь Виллу наискосок и выйти на главную дорогу. Он был уверен, что я пойду за ним, он слишком хорошо меня знал! И все же, заслышав мои шаги, Раффаэле развернулся и сказал:
— Ты еще здесь? — Он кивнул в сторону. — Иди назад к каруселям.
— Ты не можешь так со мной обращаться! — вырвалось у меня.
— Как?
— Как с собакой!
— Хочешь посмотреть, как обращаются с собакой? Хочешь? Тут нужна палка, — Раффаэле поднял с земли ветку. — Хочешь ее взять? Держи!
Он кинул палку в сторону пляжа, но черный песок смягчил удар и не принес Раффаэле удовлетворения. Он затрясся от гнева, его черты исказились, ноздри начали раздуваться, как у быка. Морской ветер беспорядочно шуршал листьями, словно руки взъерошивали волосы. И на самом деле прядь волос Раффаэле выпала из его набриолиненной прически, когда он наклонился и поднял еще одну ветку. Она со свистом полетела в сторону, ударилась о пень и разлетелась на куски.
— Беги за ней, раз ты собака! — крикнул он с удовольствием, ехидно усмехаясь. Теперь я испугалась, что он может навредить — не мне, а прохожему, бродяге, скамейке — любому, кто осмелился бы приблизиться к Раффаэле в этот момент.
— Я сейчас закричу! Или заплачу! — Я и так кричала, а слезы предательски подступили к глазам, не знаю, от смятения, оскорбления или чего-то еще.
— Иди, реви, как девчонка! Я всего на два года старше тебя, а ты все равно малявка.
Я резким движением вытерла лицо и решительно направилась в сторону «Бара Спаньоло».
— Я ухожу. — Это мое последнее оружие. Я хотела уйти от него, от подруг, от Аниты, вообще уехать из Италии.
— Ну и катись! Мы с тобой больше никогда не увидимся!
Хотя слезы застилали мне глаза и свет фонарей я видела размытыми пятнами, в голове внезапно прояснилось. Это все был спектакль. Раффаэле хотел потерять над собой контроль, как актер Марлон Брандо для каких-нибудь съемок или как бог, который решил превратиться в другое существо с определенной целью. В том, что делал Раффаэле, на самом деле не было жестокости. Его поведение — это рука, которая отталкивает меня, чтобы спасти от лавины или рушащегося дома. Жестокими словами и фразами, которые уже нельзя вернуть, он хотел не сохранить свое достоинство, а спасти свою девушку. Спасти меня от его собственного мрачного мира, от адской жизни, и не только на ближайшие месяцы, а навсегда. Чем жестче, тем лучше. Это был не акт разрушения, а акт высочайшей любви, еще более сильной и глубокой, чем моя. И то, что могло показаться громкой ссорой двух подростков у всех на виду, на самом деле являлось интимной близостью мужчины и женщины. Мы не ссорились, мы занимались любовью — в последний раз. Эта мысль быстро погасла, как звезда на стене нашей квартиры. Боль заполнила мою грудь, ее тонкая рука сдавила сердце. Я, спотыкаясь, побрела вдоль мертвых трамвайных путей, сверкающих в ночи, как клинок шпаги. И тут меня настиг последний удар:
— Этим летом я еду на Миконос[26]!
Следующие дни я была словно в оцепенении. Мое тело было трупом, который я таскала по дому или в школу, как волочат за собой ногу, сведенную судорогой. Я не чувствовала тревогу, я вообще ничего не чувствовала. Мне казалось, что я смотрю на себя со стороны: вот я поднимаю руку, отвечая на приветствие, вот открываю кран на кухне, вытираю тарелку. Если вода слишком была слишком горячей или слишком холодной, если моя кожа обгорала на солнце — меня это не волновало. Я двигалась, как робот. Лишь осознавала, что мои движения не имели последствий. Они бесконечно повторялись, но не оставляли след в мире. Мои движения — это руки, которые сотрясали пространство, это слова, как пар, рассеивающиеся в воздухе.
В конце концов я не растворилась в слезах, как предсказывал Раффаэле, я не превратилась в лужу на плитке в коридоре. У меня была ясная голова и свинцовые ноги, которые наконец твердо стояли на земле. Настоящей иллюзией была моя вера в то, что я могла бы вечно жить в этом творческом измерении, вне голода и боли. Я больше не могла найти вход в этот мир и теперь сомневалась, что он вообще когда-то существовал. Каждое утро я просыпалась так, словно находилась в погребе, в зимнем хранилище под землей, в ловушке между полом и подполом, в маленьком чистилище, освещенном лишь неоновой лампой. Мне не было грустно, мне было никак, может, я лишь немного устала. Утренние голуби, которые недавно начали токовать на балконе и клевать недоеденные кусочки помидоров, больше не казались мне чудесными символами весны. Они были просто шумным подтверждением цикличности безразличной природы. Просто голуби: они ели, какали и улетали.
