Представляется важным подробно описать эти сомнения. С точки зрения получивших традиционное образование немецких юристов, даже тех, кто был полностью готов признать власть нового режима, имели место далеко идущие вопросы о том, смогут ли меры, к которым призывал Прусский меморандум, работать в рамках устоявшихся норм германского права. Большая часть сложностей была связана с крайней обширностью данных предложений. Прусский меморандум в нескольких пламенных абзацах требовал криминализации расово смешанных браков. Но как была возможна подобная криминализация без одновременного признания таких браков недействительными с точки зрения гражданского права? Как могла одна часть закона криминализовать институт, который другая его часть считала законным? Переписывание уголовного кодекса повлекло бы за собой и переписывание гражданского кодекса – весьма пугающее предложение для традиционных немецких юристов[291]. Более того, объявить смешанные браки недействительными было не так просто. Даже Прусский меморандум не предлагал государству расторгнуть существующие межрасовые браки. Введение данных предложений в действие означало создание своеобразного положения дел, при котором некоторые межрасовые браки оставались бы полностью законными, в то время как другие подвергались бы жесткому уголовному наказанию. Подобное могло быть реализовано лишь с помощью неких достаточно непростых и спорных юридических действий[292].
Сложности на этом не заканчивались. В Германии, как и во всех частях западного мира вне Соединенных Штатов, стандартная юридическая доктрина состояла в том, что брак как таковой не может являться предметом уголовного преследования. Двоебрачие исторически наказывалось как преступление, но как пример оно не могло быть легко применено к расово смешанному браку[293]. Собственно, для традиционных юристов, таких как Гюртнер, между двоебрачием и обычным расовым смешением имелся резкий контраст. Двоебрачие, как преступление, по духу было близко к мошенничеству; при преследовании за двоебрачие кто-то из двоих обычно считался невинной жертвой[294]. Двоебрачие, как правило, имеет место, когда один супруг лжет другому о своем семейном положении. Конечно, пример двоебрачия мог быть обобщен при разработке нового нацистского закона: Прусский меморандум предлагал особо жестко применять закон о «расовой измене» в случае «злонамеренного введения в заблуждение», когда один из супругов или сексуальных партнеров обманывал другого относительно своей расы. (Можно также процитировать прецедент в виде закона 1927 года, подвергавшего уголовному наказанию тех, кто не раскрывал наличие у себя венерического заболевания; сокрытие того, что ты являешься евреем, с точки зрения радикальных нацистов, было равно сокрытию наличия у тебя болезни, передающейся половым путем[295].) Но в обычных случаях расового смешения оба партнера вступали в союз, зная друг о друге, и никто из них не лгал. Как можно было криминализовать подобное? Все, под чем был готов подписаться министр Гюртнер, – криминализация «злонамеренного введения в заблуждение», хотя даже в этом традиционные юристы видели серьезные логические сложности[296].
Что касается Бернхарда Лезенера, он сыграл свою роль главным образом в отношении проблемы с определением «евреев». В том, что касалось классификации помесей, партийные радикалы неизбежно предпочитали самое обширное определение из возможных, и в Законе 1933 года об отмене натурализации и лишении германского гражданства они сумели объявить «евреем» любого человека, имевшего хотя бы одного еврейского деда или бабку[297]. По стандартам нацистской политики, это было довольно суровое определение – хотя и не настолько, как правило «одной капли» и прочие расовые ограничения, преобладавшие в американских штатах[298]. Подобное явно выглядело чересчур радикальным для умеренных юристов режима, желавших более щадящего и милосердного отношения, и в течение последующих двух лет они настаивали на менее агрессивных определениях.
Первым среди них был Лезенер, сыгравший центральную роль в создании Нюрнбергских законов. Он занимал должность
