Слово «папочка» она выплюнула с таким отвращением, будто это было самым грязным ругательством в нашем языке, словно наконец-то нашлось выражение, которое ей физически больно произносить вслух. Сотрудница магазина изобразила сочувствие. Вероятно, ей приходится наблюдать проявления такого рода мании по три раза в день, семь дней в неделю. Раньше я считала, что жители Лос-Анджелеса благоговеют перед славой и что им страшно льстит случайное взаимодействие с теми, кого обычно видишь только на экране. Теперь же я начинала понимать, что их это, скорее всего, просто изматывает.
Я достала предназначенную для чрезвычайных ситуаций кредитную карту и приобрела зеленый рюкзак из кожи питона за четыреста девяносто восемь долларов. Большей суммы я в жизни не тратила, включая билет на самолет до вычета налогов. Когда я доставала карту, у меня дрожали руки. Я почти мечтала, чтобы кредитка оказалась заблокированной, а когда платеж все-таки прошел, я тут же представила, как папе звонят в Мексику и сообщают, что в Лос-Анджелесе произошло странное списание средств. Наверное, там уже бьют тревогу, пока продавщица аккуратно сует рюкзачок в фетровый мешочек, а потом в пакет побольше и вручает мне покупку:
– Возьмете чек или положить его в пакет?
Я бросила взгляд на Оливию, которая закрыла лицо волосами и практически целовалась со своим телефоном. Она махнула мне рукой.
– Думаю, возьму, – сказала я.
Продавщица протянула мне листок бумаги, и я вяло попыталась передать его Оливии, но та снова отмахнулась, не прерывая разговора ни на минуту. Я положила чек к себе в сумку с тревожным ощущением, что только что совершила очень и очень неправильный поступок.
Я старалась не обращать внимания на Оливию и придумать, чем бы мне себя занять, чтобы не выглядеть полной идиоткой, к тому же очень печальной и одинокой идиоткой. Игуана бегала кругами перед центральным прилавком, а продавщицы уже перестали улыбаться.
Я стояла у все еще запертой двери в магазин. Подошли две девушки в коротеньких обрезанных шортах, попытались открыть дверь, у них не получилось, они заглянули сквозь стекло и ушли.
Через дорогу, над салоном, зазывавшим на маникюр за пятнадцать долларов, закрывая солнце, возвышался еще один рекламный щит «Вольта». Все та же актриса-блондинка все в той же белой майке стояла, вытянув вперед руки с пистолетом, на стволе которого болтался стетоскоп. Она старалась выглядеть одновременно серьезной, сексуальной и очень умной, но главным образом выглядела такой же фальшивой, как и ее флуоресцентно-зеленые глаза, – как сотни других актрис, которые пытались выглядеть серьезными, сексуальными и умными на сотнях других плакатов. Сестра мне говорила, что сериал рассказывает о женщине-нейрохирурге, которую в детстве ударила молния и которая обрела способность видеть будущее, когда ее пациенты умирают. И она каждый раз должна решить, что для пациента лучше – выжить или умереть. Во всяком случае, таков был замысел на тот момент, когда Делия проходила кастинг. Теперь же, говорила Делия, он запросто мог превратиться в шоу про медсестру с электроприводной вагиной. Глядя на лицо актрисы, я понимала, что оба сюжета равновероятны.
– Строчишь эсэмэски друзьям? – поинтересовалась Оливия. – Уверена, тебе не терпится поделиться с ними новостью, с кем ты сегодня ходишь по магазинам. Фотки уже отправила?
Она взяла у меня из рук телефон, словно он принадлежал ей, и прочитала вслух: «Уехала в магазин с Оливией Тейлор». Видишь? Вот почему мне приходится все проверять. Но ты же понимаешь, на этом ты не заработаешь.
– Я уехала, никому ничего не сказав, – пояснила я. – И писала я своей сестре.
– Ну да, конечно, кому ж еще.
Она протянула мне телефон с тем же видом, с каким раньше отбирала его: как будто ей он принадлежал в большей степени, чем мне, как будто ей автоматически принадлежали права на все, чего она касалась. Открывая для нас дверь, продавщица улыбнулась мне, словно говоря: «Удачи тебе с ней». А я в ответ расширила глаза, мол: «Прошу вас, помолитесь за меня».
