В покушении на президента нет ничего прикольного. То есть вот вообще ничего. Не то чтобы я угораю, когда читаю о Линкольне или о Джоне Кеннеди. Но давайте смотреть правде в лицо: они были настоящими президентами. А Джеральд Форд стоит ровно в одном ряду с Миллардом Филлмором и с Бушем Первым в перечне заурядных белых мужчин, которые, да, правили этой страной, да, пробились во все учебники по истории, но во всем остальном были как снотворные таблетки в образе человека. Если представить всех президентов в виде телешоу, то, думаю, Джеральд Форд стал бы унылым марафоном по сбору средств бесплатного канала PBS. Готова поспорить на что угодно: попытка убить Джеральда Форда, Джеральда Рудольфа Форда, вряд ли хоть кому-нибудь покажется прикольной и остроумной, даже в его лучшие дни. А Фромм, как следует из описаний, нарядилась как персонаж из «Монти Пайтона»: вся в красном, с полуавтоматическим пистолетом под псевдомонашеской накидкой. Она все бормотала и бормотала: «Он не слуга народа», пока не облажалась с выстрелом из своей гигантской пушки по президенту. «Пистолет не сработал», – такой блистательный довод в свою защиту она привела, когда агенты секретной службы выводили ее из зала слушаний в Сакраменто. Sic semper tyrannis[8] совсем не получилось.
Линетт как-то заявила, что я «принадлежу к поколению исторически невежественных людей», – в ответ на мои слова, что я считаю шестидесятые годы нелепыми. Не борьбу за гражданские права и все такое, нет, – а свободную любовь, нечесаные волосы и доморощенные философские учения. «Посмотрите-ка на меня, я хожу вся голая, я занимаюсь сексом с первым встречным и обдалбываюсь каждый день», – зашибись как круто. «Волосы были вопросом политическим, – сказала мне тогда Линетт. – Любовь была политикой. Люди хотели изменить мир. Ты, разумеется, предпочитаешь видеть только поверхностные вещи. Как и все твое поколение. Может, вас перекормили таблетками до полного безразличия». Дай Линетт волю, она закатит многочасовую лекцию об «апатии молодых». Правда, нельзя сказать, чтобы она сама делала что-то для спасения нашей планеты. Вот разве что пластик сдает в переработку.
– Для столь юного существа ты чрезвычайно цинична, – сказала мне Линетт через несколько месяцев после того, как они с мамой начали сожительствовать.
Терпеть не могу, когда взрослые начинают так говорить и при этом еще и видят в тебе убогую, если ты не рукоплещешь каждому из их идиотских решений. Ей хотелось, чтобы я радовалась за них с мамой от всей души, ликовала вместе с ними. Какая круть, развод! Какая круть, смена ориентации в среднем возрасте! Я ей тогда сказала, что к тому времени, как мама перевалит за пятьдесят, возможно, изобретут еще один способ заводить детей, и мама родит четвертого, так что Линетт, пожалуй, стоит разработать отступной план, прежде чем они с мамой начнут вышивать свои монограммы на полотенцах. Никакого цинизма, просто житейский опыт.
– Я не жду, что ты меня полюбишь, – заметила Линетт. – Но я тебя попрошу относиться ко мне уважительно.
Я решила, что и этого она от меня не дождется, но у меня хватило ума воздержаться от дальнейших пререканий.
И хоть они обе и раздражали меня страшно, все же иногда, глядя в зеркало, я начинала беспокоиться, что мама с Линетт подспудно на меня влияют. Они почти не пользовались косметикой и старались ничего не покупать в торговых центрах. Одна подруга Линетт делает пряжу из шерсти животных, которых сама разводит, и вяжет свитеры. Они у нее получаются, конечно, очень мягкие, удобные и теплые, но будет большой натяжкой назвать их ультрамодными. Вероятно, из Линетт получилась бы отличная девочка Мэнсона. Я легко могла себе представить, как она вытаскивает «прекрасные, пригодные к употреблению продукты» из мусорных контейнеров, вышивает орнамент на юбке или переплетает шнурком свои немытые и нечесаные волосы.
