Наверное, он был прав, только я точно знала, что Роджеру до этого нет дела. Ему есть дело только до того, чтобы моя сестра смотрелась призрачно и прекрасно и чтобы по сюжету у нее было какое-нибудь навороченное вымышленное прошлое. Если бы я заговорила с ним о расовой войне, скорее всего он осыпал бы меня проклятьями на польском языке.
– Как думаешь, Оливия Тейлор когда-нибудь вернет мне деньги?
– Оливия Тейлор? Ни малейших шансов.
– Серьезно? Но ведь она богата.
– Думаешь, богатые остаются богатыми, раздавая свои деньги?
– Но у меня же вообще нет никаких денег. И отец меня прибьет, когда увидит списание средств за тот дурацкий рюкзак. Вот как так вышло: я вроде бы украла тысячу баксов, а в результате у меня теперь нет ни цента и все на меня ужасно злятся?
– Юное создание, – изрек Декс, – над этим тебе стоит поразмыслить самостоятельно. По пончику?
Декс разбирался в пончиках даже лучше моей сестры. Он признался, что только из любезности ест то, что покупает Делия, а по-настоящему крутые штуки, с совершенно безумными вариантами вкуса, бывают в «Пон-Чике» – месте, которое находилось в еще более отвальной части города, чем те районы, где снимал свои фильмы Роджер. Но пончики там были неземные. Я подсела на витушки со вкусом бекона и соленой карамели.
– Детка, мне нужно поработать, – сказал Декс, и это означало, что мне пора притвориться, будто я читаю.
Я украдкой за ним наблюдала, стараясь делать это совсем незаметно. Если мне удавалось правильно настроиться, я могла вообразить, что на диване сидит Джереми. Вот он читает очередную книжку про медитацию, которые вечно таскает с собой, и время от времени мне улыбается и спрашивает, как дела. Тот самый Джереми, который вчера днем смотрел со мной в Интернете видео о Барбаре Хойт – той девочке Мэнсона, которая съела бургер с убойной дозой ЛСД. Я рассказала Джереми, что она дала в суде показания против всех своих бывших друзей. Она настолько их ненавидела, что и сорок лет спустя пришла убедиться, что Лесли Ван Хоутен откажут в досрочном освобождении. Но вот что страшно по-настоящему: когда мы смотрели это видео, Хойт выглядела там ровно настолько же безумной, как и остальные. Если бы мне сказали, что она была одной из убийц, я бы без колебаний ответила: «Конечно, ведь сразу видно, что она совершенно ненормальная». Она хихикала, говоря о судебных заседаниях, да и вообще держалась так, словно прошла в финал какого-нибудь отстойного реалити-шоу.
– Напоминает тебе о твоих деньках в секте? – спросила я Джереми.
Он тут же очень убедительно перевоплотился в хиппи с пустым взглядом и произнес:
– В моем бургере не было… картофеля фри!
И говорил он точно как Барбара Хойт. Где-где, а здесь Джереми не откажешь: при желании он может потрясающе играть. И, хоть шутка была дурацкая, мы целый день потом подкалывали друг друга, спрашивая, где же бургер и почему же в него не напихали картофеля, и страшно хохотали.
Я твердила себе, что влюбилась в Джереми вовсе не потому, что он откровенно красив. Ведь иначе я, выходит, такая же ужасная, как и все остальные, а? Декс, шевеля губами, читал свеженаписанные диалоги для будущего телешоу, возможно совершенно идиотского, а я продолжала мечтать: вдруг существует другая планета, где Джереми сейчас сидит на каком-то другом диване и размышляет, как он, когда мне стукнет восемнадцать лет, перевезет меня к себе в Лос-Анджелес, чтоб я жила с ним. Такое возможно только на Марсе или на Юпитере. Или на Плутоне. Который даже не планета. А все потому, что выгляжу я не так, как Делия. Красота – это, знаете, очень и очень несправедливое преимущество. Что я ни положи на одну из чаш огромных весов жизни, у меня всегда будет недовес по сравнению с тем, что положит на другую чашу кто-нибудь вроде Делии. Ей все настолько проще дается, а она не хочет даже из чувства благодарности присутствовать в собственной великолепной жизни. Эти размышления довели меня до того, что я чуть было не сообщила Дексу плохие новости: «Сестра, возможно, изменяет тебе со своим бывшим». Или как минимум: «Сестра тебе лжет».
Зуб даю, хоть одна из моих проблем мигом решилась бы: мне бы тут же купили обратный билет на Восток.
Чтение историй о страшном и жестоком Голливуде, который проступает по ночам, начинало пробирать меня до костей. Когда сестра высаживала меня у своего дома, я закрывалась на все замки, а потом еще и подпирала дверь креслом. После нашей поездки за покупками я считала, что надо постараться хотя бы не доставать сестру по вечерам, но это давалось мне нелегко. Я не хотела признаваться, что по ночам мне все страшнее и страшнее, что завывания ветра звучат так же зловеще, как скрип дверной ручки, которую снаружи крутит незнакомая рука, что ночью я каждую минуту жду ударов кулаком в дверь, и тогда мне снова придется прятаться в ванной, будь у соседей хоть сто вечеринок. Мне было противно, что я не могу выйти и посидеть ночью на веранде, любуясь луной, как, по словам Делии, она любит делать, когда она одна и хочет отдохнуть душой.
