Мы пошли вниз по очень пологому холму, испещренному гладкими гранитными надгробиями, которые, если не присматриваться, терялись в траве. Однажды мы с мамой были на кладбище в центральной части Атланты, и там у меня сложилось впечатление, что даже в смерти южане стараются перещеголять друг друга. Каждая следующая могила выглядела еще больше и еще вычурнее предыдущей. Здесь все было прямо противоположным образом. Кто бы ни был дизайнером этого кладбища, он как следует постарался, чтобы могильные камни почти исчезали в земле, сливались с ней. Но, как ни странно, в результате смерть чувствовалась сильнее.
– Мы пойдем на могилу твоего дедушки? – спросила я.
– Обязательно, – сказал Джереми. – Когда я здесь бываю, то всегда зажигаю для него свечу. Но сначала я должен кое-что найти.
Некоторое время он сканировал землю взглядом, а потом показал на один ничем не отличавшийся от остальных серо-черный камень.
– Шэрон Тейт, – сказал он.
Однажды, когда я пела на занятиях в хоре, а на улице было жарко, я слишком долго простояла по стойке «смирно», и, прежде чем кто-нибудь успел заметить и даже прежде чем я сама поняла, что происходит, я вдруг будто очутилась одновременно и в огне, и под водой, и у меня случился глубокий обморок. Следующее, что я помню, – кто-то дает мне воды, кто-то помогает сесть, а кто-то обсуждает у меня над ухом, отправлять ли меня в больницу. Когда Джереми показал на ту могилу, я себя почувствовала так же: земля словно изогнулась подо мной, и я поняла, что сейчас рухну.
– Ты как?
– Все хорошо, – пробормотала я, опускаясь на колени, чтобы не упасть со всего маху. – Просто все так реально.
Я сказала «реально», но искала другое слово; я хотела сказать: «печально». И это была печаль такого типа, которая, если просидеть с ней рядом слишком долго, проглотит тебя полностью и без остатка. Плита предназначалась для четырех умерших. Вверху было написано: «Светлой памяти», дальше слева шло продолжение: «нашей любящей дочери и любимой жены Романа – Шэрон Тейт Полански». Потом шли даты ее жизни, разделенные тоненьким крестиком: 1943–1969. Рядом были указаны годы жизни ее матери, а в самом низу – сестры. И, как это ни ужасно, прямо под именем Шэрон значилось имя, которое меня так и подкосило: «Пол Ричард Полански», а ниже: «Их дитя», без всяких дат. Никаких дат под крошечным существом, которое и было и не было, но обладало именем. Я подумала о Бёрче, о том, как он пинался внутри мамы, а живот у нее был такой огромный, что я могла раскладывать на нем чипсы; и как у него тоже уже было имя, было лицо, которое мы рассматривали на крошечных снимках УЗИ; и как мне не терпелось познакомиться с ним лично.
– Извини, – сказал Джереми. – Сам не знаю, почему мне это показалось хорошей идеей. Дать тебе воды? Может, позвонить Дексу?
– Нет, – ответила я. – Со мной все в порядке. Честно. Я рада, что увидела.
Так и было, потому что это важно. Потому что я должна воспринимать убийства как реальное и очень печальное событие, а иначе в моей работе и смысла никакого нет.
– А можно теперь проведать твоего дедушку?
– Конечно, – кивнул Джереми. – И можно сказать «здрасьте» Графу, раз уж мы здесь.
– Если застанем его на месте, – пошутила я, стараясь выбраться из того пространства, куда меня затянуло.
– У тебя лицо делается нормального цвета, – сказал Джереми.
Он протянул мне бутылку воды, которая была у него с собой. Я сделала глоток, и рот наполнился слюной. Я отдала себе приказ не потерять сознание.
– В жизни не видел, чтоб у кого-то лицо стало в буквальном смысле абсолютно белым. Это было круто.
– Отлично, – сказала я. – Рада это слышать.
По пути с кладбища я достала листок бумаги, который теперь всегда носила с собой, и записала имя Пола Ричарда Полански рядом с именем его матери – Шэрон Тейт Полански, после Джея Себринга, Розмари Лабианка, Лено Лабианка, Стивена Парента, Эбигейл Фолджер и Войтека Фрайковски. Имена мертвых, которые, как и их могильные камни, могли слишком легко затеряться в той шумихе, которая вокруг них поднялась. Потом я снова сложила листок и сунула его обратно в карман.
– Что это? – спросил Джереми.
– Список, – ответила я. – Кое-какие имена, которые мне нужно помнить.
Он улыбнулся мне, как несмышленому кутенку:
– Клево, что ты составляешь всякие списки и носишь их с собой.
– Разве? Мама всегда ругается, что они закрашивают белье, когда растворяются во время стирки.
– Можно задать тебе вопрос? – произнес он. Мы застряли в пробке, но Джереми смотрел не на меня, а на стоявший перед нами кабриолет. – И ты не обязана на него отвечать. Скажи, ты действительно украла пятьсот долларов у своих родителей?
