– И дело даже не в том, что я ненавижу Пейдж. Понимаю, звучит дико, но я о ней вообще на тот момент забыла. Я думала только о Дун: как она заценит такое письмо и как бы мне скорее его ей показать. У меня в сознании все как-то так сложилось, будто у нас вообще нет адресата, живого человека, который получает и читает сообщения.
Я не представляла, что́ к этому моменту Джереми думает обо мне, и мне не хотелось открывать глаза и проверять.
– Короче, оказалось, что письма наши вовсе не были анонимными. И еще оказалось, что Пейдж любит иногда слегка себя порезать, а в телефоне, когда ее мама застукала ее за этим делом, была открыта как раз та картинка. Ну и тогда ее мама позвонила моей маме, а моя впала
Я открыла Джереми правду во всем ее безобразии, пересказала всю свою дерьмовую прошлую жизнь в Атланте. И то, что было полностью моей виной, и то, что было ею отчасти, не совсем. И, что ужасно, когда я говорила о Пейдж Паркер, я все еще больше злилась на нее, чем ее жалела. Может, мой поступок и подлее, чем мне представлялось, но все-таки это просто дурацкая картинка. Я ведь не отправила ей по почте настоящий эмбрион. И вот теперь Пейдж разрушает мою жизнь с расстояния в три тысячи километров. Ну, вот и все, дело сделано. Больше я Джереми не нравлюсь. С этим покончено. Когда я завершила свой рассказ, мы уже въезжали на парковку возле студии; кажется, я говорила целую вечность. Я открыла глаза, чтобы посмотреть, что делает Джереми. Он просто глядел в окно, полуотвернувшись от меня.
– Извини, – сказала я. – Полагаю, мне следовало изложить укороченную версию. Ты теперь, наверное, считаешь, что я ужасный человек.
– Нет, – ответил он, поворачиваясь ко мне. – Я хотел все это знать. И вижу, насколько тебе было трудно говорить об этом. Спасибо, что рассказала правду. Кто-то мне сказал на днях: когда что-то произносишь вслух, оно теряет силу. – Похоже на рассуждения Линетт или моей мамы. Тревожный знак. – Я рад, что ты поехала со мной. Можно, я тебя высажу здесь? Я забыл о времени и теперь опаздываю на встречу на другом конце города.
Круто. Я официально его отпугнула. Может, не зря меня никто не спрашивает о моей жизни. На то есть причины. Я как доисторическая тетушка, которую тебя родители силой заставляют навещать раз в год: без умолку трещу, будто только что научилась говорить, ношу в кармашке диковатые списки, а к концу дня оказываюсь не такой уж милой.
– Увидимся завтра, – сказал Джереми. Несколько секунд он смотрел на меня, будто собирался потянуться ко мне, обнять. Но он не сделал этого. Из печального кутенка я превратилась в неприкасаемую. Круто вдвойне. – Было здорово, Анна. Я рад, что ты проведала моего дедушку.
К тому времени, как я преодолела десять метров, отделявших меня от входа на съемочную площадку, Джереми уже и след простыл.
На следующей неделе напряженно снимали и переснимали серию, в которой Джош, ставлю последний доллар, нарочно все время забывал свой текст. По вечерам Декс писал, а я пыталась завершить работу над исследованием для Роджера. Я сказала Роджеру, что больше не собираюсь притворяться девочкой Мэнсона – это слишком жутко. А он поднял мне зарплату до пятнадцати долларов в час и велел сосредоточиться на связанных с убийствами мелких деталях. Он уже «вычислил» образ девушки, но ему нужно было проработать контекст.
Сестра утверждала, что проходит пробы в двух местах, но я-то думаю, она встречалась с Роджером. Я начала подозревать, что она говорит мне только то, что я, по ее мнению, хочу слышать. Если я лгу, у меня, как правило, есть на то причины, а Делия лжет ради самого процесса: ей кажется, что таким образом она получает превосходство. Странная она, моя сестра.
